Снегирь
Деду Николаю было семьдесят восемь, и дочь Тамара хотела отдать его в хороший пансионат.
После инфаркта он почти не вставал. Тамара приезжала три раза в неделю, готовила, убирала. Пансионат — хороший, с садом, с врачом. Не тюрьма.
— Папа, там хорошо. Я проверила.
— Помирать хочу здесь, — говорил дед Николай.
— Папа, никто не помирать. Просто удобнее.
— Для кого удобнее.
Внук Алёша — восемь лет — приходил по субботам с мамой. Сидел рядом с дедом, смотрел телевизор.
В январе принёс коробку.
— Дедушка. Смотри.
В коробке лежал снегирь — живой, но с подбитым крылом.
— Где нашёл?
— У школы сидел. Не улетает. Я думал ты знаешь что делать.
Дед Николай смотрел на птицу.
— Надо лубок сделать, — сказал он. — Крыло зафиксировать. Есть тонкие палочки?
— Где взять?
— В ящике на кухне. Второй ящик. Принеси.
Алёша побежал. Вернулся с палочками.
Дед Николай сел. Первый раз за три недели — сам, без помощи.
— Держи птицу вот так, — сказал он. — Не сжимай. Просто держи.
Они работали вдвоём. Дед объяснял, Алёша держал. Потом снегиря устроили в коробке с дырками — дышать.
— Дедушка. Он выживет?
— Не знаю. Крыло плохое. Но попробуем.
Тамара вернулась из магазина. Увидела отца — сидящего, склонившегося над коробкой.
— Папа? Ты встал?
— Кто-то же должен, — сказал дед Николай.
— Как ты?
— Нормально. Вот, — он кивнул на коробку. — Снегирь у Алёшки. Крыло сломано. Буду лечить.
— Папа...
— Тамара. Про пансионат пока не надо.
Тамара смотрела на отца. На внука. На коробку.
— Хорошо, — сказала она. — Пока не надо.
Снегирь прожил две недели. Потом дед Николай открыл окно и выпустил его — крыло срослось, полетел.
Алёша смотрел.
— Дедушка. А ты не грустишь что улетел?
— Нет. Значит вылечили.
— Дедушка, — сказал Алёша серьёзно. — А ты теперь не ляжешь обратно?
Дед Николай посмотрел на внука.
— Не лягу, — сказал он. — Не сейчас.