Ничья
В роду Овечкиных сколько помнили, рыжих не бывало, и когда родилась Настасья, пересудам в деревне не было конца.
Девчонка подрастала, а волосы её становились всё огненнее — не голова, а костёр на плечах, — и к трём годам веснушки покрыли её всю, от носа до пяток.
Мать, Прасковья, дочку недолюбливала — то тычком наградит, то подзатыльником, будто девочка сама виновата в своей рыжести. Отец только крякал недоуменно: все дети как дети, а эта — горит.
Полное имя — Настасья — быстро свернулось до короткого, обидного: Настька-морковка. Прилипло крепко, не отодрать.
Настька скоро перестала плакать от подзатыльников — только головой тряхнёт и дальше бежит по своим делам. Был у неё свой уголок — под старой елью на краю двора, отгороженный занавеской, выпрошенной у матери со слезами. Там жили тряпичные куклы с нарисованными глазами, там никто не бил и не ругал.
В школе, единственной на всю деревню, Настька училась лучше всех — схватывала на лету, запоминала крепко. Учительница хвалила при всех, ставила в пример другим матерям, а те за спиной шептались недобро: рыжая, глаза колдовские, не иначе ведьмино отродье.
Отец умер, когда Настьке было двенадцать. Старшие разъехались, а она осталась при матери — воду носить, младших нянчить, по хозяйству крутиться.
Годам к шестнадцати расцвела — да так, что односельчане, привыкшие видеть только рыжину, не замечали ни чистых зелёных глаз, ни длинной косы медного цвета до самого пояса. На деревенских гулянках Настька сидела в сторонке — танцевать умела, тайком училась перед зеркалом дома, но никто её не выбирал, не за ней бегали в горелках.
Зимой в деревню переехала новая семья — из области, с патефоном и связками книг, невиданное богатство по местным меркам. Сын их, Егор, высокий, городской, приметил Настьку сразу — на дороге, где та несла вёдра на коромысле, неловко застряв у чужой телеги.
— Давай помогу, — сказал он просто, безо всякой брезгливости в голосе, будто не замечал того, что замечали все в деревне с первого взгляда.
Настька растерялась — таким тоном с ней говорили нечасто.
На вечёрке, куда Егор её позвал, кто-то из парней, дразнясь по привычке, крикнул: «Догоняй, Морковка!» — но Егор, не раздумывая, шагнул вперёд.
— Сам себе харю разгляди, — сказал он тихо, но так, что задиру как ветром сдуло.
Настька танцевала в тот вечер впервые за много лет — не пряталась в тени, а кружилась в свете керосиновых ламп, и коса летела за ней, как огненный хвост.
Домой шли вместе — снег падал крупными хлопьями, укрывая следы позади них.
— Ты первый, кто меня не морковкой назвал, — сказала она тихо, не глядя на него.
— Потому что вижу тебя, а не цвет твоих волос, — ответил Егор просто.