Длинная Миля

Мы возненавидели её сразу, как только она переступила порог нашего дома.

Кудрявая, высокая, худая. Кофточка у неё была ничего, но руки от маминых отличались: пальцы короче и толще, она держала их замком. Ноги худее маминых, а ступни длиннее.

Мы сидели с братом Валеркой, ему семь, мне девять, и метали в неё молнии. «Длинная Миля, — шепнула я. — Не Мила, а километр».

Папа заметил и цыкнул: «Ведите себя прилично».

— А она к нам надолго? — капризно спросил Валерка. Ему можно было: он маленький и мальчик.

— Навсегда, — ответил папа.

Через час она собралась домой, в соседнюю деревню, обулась, и когда выходила, Валерка исхитрился сделать ей подножку. Она чуть не улетела с крыльца.

— Что такое? — заволновался папа.

— Споткнулась о чужие сапоги, — сказала она, не глядя на Валерку.

— Всё набросано! Я уберу! — с готовностью пообещал он.

И мы поняли. Он её любит.

Исключить её из нашей жизни у нас не вышло, сколько мы ни старались. Один раз, когда она осталась с нами без папы, на очередную нашу гадость она сказала ровным голосом:

— Ваша мама умерла. К сожалению, так бывает. Она сидит на небушке и всё видит. Думаю, ей не нравится, как вы себя ведёте. Она понимает, что это вы из вредности. Вы так её память охраняете.

Мы насторожились.

— Валера, Ксюша, вы же хорошие ребята. Разве так память хранят? Человек поступками хорош. Не верю, что вы такие колючие, как ёжики.

Понемногу такими разговорами она отбила у нас охоту быть гадкими. Однажды я помогла ей разложить продукты из сельмага, и она хвалила меня так, что стало неловко. По спине погладила. Пальцы, конечно, не мамины, но всё равно приятно.

Валерка заревновал и расставил на полке все вымытые кружки. Её похвалила и его. А вечером громко, на всю избу, рассказала папе, какие мы помощники. Он был рад.

Но её чужеродность долго не давала нам расслабиться. «Не мама, и всё!»

Через год мы уже не помнили, как жили без неё. А после одного случая влюбились в неё без памяти, как папа.

В седьмом классе Валерке пришлось несладко. Его, тихого, обижал Ванька Храмцов. Тот же рост, только наглее, и сын бригадира: отец ему говорил: «Ты мужик, бей первым». Валерка стал удобной мишенью. Храмцов бил его в плечо при каждой встрече.

Домой Валерка приходил и ничего мне не говорил, ждал, что само рассосётся. Такие вещи сами не рассасываются. Я вытрясла из него всё, увидев синяки. Он умолял не говорить папе: отец сцепится с бригадиром, а там до беды недалеко. И умолял не идти прямо сейчас царапать Ваньке морду. А мне так хотелось!

Мы не знали, что под дверью стояла Мила и слушала.

В пятницу она под видом похода в сельмаг проводила нас в школу и тайком попросила показать Храмцова. Я показала.

Дальше было феерично. На уроке русского языка Мила приветливо заглянула в класс, с причёской и маникюром, и приятным голосом попросила учительницу выпустить Ваню Храмцова: «У меня к нему дело». Учительница разрешила. Ванька вышел спокойно: он принял Милу за организатора, ему как раз полагалось получить гвоздики для возложения.

В коридоре она взяла его за грудки, оторвала от пола и прошипела:

— Тебе чего от моего сына надо?

— От к-ка-какого сына?

— От Валеры Рябинина!

— Н-н-ничего…

— Вот и я хочу, чтоб ничего! Если ты его ещё раз тронешь или глянешь не так, я при всей деревне расскажу твоему отцу, чем ты занимаешься, и в правлении тоже. Понял? Учительнице скажешь, что я соседка, ключ просила. А после уроков извинишься перед Валерой. Я сама проверю.

Больше он на Валерку плохо не смотрел. Он на него вообще никак не смотрел: избегал. Извинился в тот же день, коротко, рублено, весь дёргаясь.

— Папе не говорите, — попросила нас Мила. Но мы не выдержали и всё рассказали. Он был в восторге.

В какой-то момент она и меня наставила на путь.

В шестнадцать я влюбилась той дурной любовью, в которой гормоны глушат разум. Связалась с клубным гармонистом Вадиком, вечно пьяным и без дела. Он плёл моим неискушённым ушам про «музу», а я таяла, как воск.

Мила сходила к нему и задала два вопроса: «Трезвеет ли он хоть иногда? И на что мы будем жить?» Обещала рассмотреть нашу любовь при наличии устойчивого плана. Он был моложе Милы на пять лет, а меня старше на десять. Она с ним не церемонилась. Его ответы я приводить не буду. Но так стыдно перед мамой, как тогда, мне не бывало. Особенно когда она сказала: «Я думала, ты умнее».

На этом любовь закончилась, некрасиво, но без беды. Вовремя Мила вмешалась.

Прошли годы. У нас с Валеркой свои семьи, а главные ценности в них — любовь, уважение и небезразличие к близкому, когда он неправ. Это от Милы.

Мы не знали, что у неё была своя трагедия. Папа не рассказывал. Был у неё раньше сын, но погиб по вине её мужа. Она не смогла простить и ушла от него. Потом полюбила нашего папу.

Нам хочется верить, что мы хоть немного приглушили её боль.

Вокруг неё теперь собирается вся наша семья. Не знаем, какие тапочки ей на ножки поставить. Ценим и бережём. Потому что настоящие мамы, даже когда им подставляют чью-то недобрую ногу, не спотыкаются.

Истории и рассказыЧитать истории удобнее в приложении Установить