Пенёк у калитки
В сорок девятом в Ольховку приехала семья Гусевых: отец, мать и четверо детей, переселенцы из-под Смоленска. Дом им отвели на краю деревни, брошенный. Деревня смотрела на них косо: чужие, едят много, своего нет.
В марте у Гусевых слегли дети. Фельдшерица, которую привезли из райцентра, осмотрела и сказала только одно слово: «Скарлатина». Дом закрыли на карантин на сорок дней.
Деревенские обходили его десятой дорогой. «Заразу принесли». Мать, Надежда, лежала сама, в жару, и четверо детей рядом. Отец ходил за водой и дровами, но продуктов у них не было: запасов не успели сделать, а выходить из дома было нельзя.
На третий день отец увидел у калитки пенёк, оставшийся от спиленной берёзы. На пеньке стояла кринка молока, накрытая тряпицей. Никого. Он огляделся: пусто. Взял кринку, внёс в дом.
На следующий день на пеньке лежал каравай хлеба. Потом картошка в мешочке. Потом два яйца. Потом чугунок щей, ещё тёплый.
Никто не приходил. Никто не стучал. Гусевы ни разу не видели, кто их кормит. Утром они находили на пеньке свёрток, а в обед давали знать, что взяли, ставя на пенёк пустую кринку. Вечером на ней уже стояла новая.
Сорок дней. Дети поправились. Надежда встала через две недели. Когда карантин сняли, отец вышел во двор и увидел у калитки на пеньке последний подарок: пирог с картошкой и записку, написанную корявыми буквами, детской рукой: «С выздоровлением».
Он принёс пирог в дом. Надежда прочитала записку и заплакала.
В тот же день Гусевы пошли по деревне. Они стучали в каждую дверь и говорили одно слово: «Спасибо». Бабы отмахивались, смущённые: «Не знаем, о чём ты. Мы ничего не делали».
Но через неделю на пеньке снова стояла кринка. Теперь уже без карантина. Просто так.
