Тяжесть чужого греха

Вся деревня плевала ей в след, а она вынашивала их позор. Богатый мельник клялся стереть ее в порошок, но она лишь улыбалась, поглаживая живот. Они не знали, чья кровь течет в жилах её нерожденного сына

Вся деревня, от мала до велика, плевала ей вслед, когда она проходила по единственной улице, ведущей к колодцу. Шептались за плетнями, показывали пальцами из-за ставней. Богатый мельник, чей дом возвышался над остальными избами, поклялся в душе уничтожить её, стереть с лица земли её дом и её память. А она — беременная, без мужа, без церковного венца, одинокая в своей правоте — отказывалась сдаваться, сгибаться под тяжестью всеобщего осуждения. Её спина оставалась прямой, а взгляд, устремлённый куда-то вдаль, за туманный горизонт, — твёрдым и чистым.

Сколько способна вынести женская душа ради любви, зажжённой на миг и растянутой на годы ожидания? Что может удержать её от отчаяния: память о трёх днях счастья или обещание, данное уезжающей телеге? И что ждёт её в конце этого тернистого пути — награда в виде тихой гавани или новый, последний удар судьбы? История, начавшаяся с чистого смеха на лесной опушке, превратилась в суровую сагу о верности.

— К Пасхе обвенчаемся с Василисой. Уже и свадьбу сговорили, — широкоплечий парень, весь в поту и сосновой стружке, обтесывал последнее бревно для сруба. Солнце играло на влажных мускулах его рук. — Дьячок в книгу нас записал. Гулять всей деревней будем, вовек моей свадьбы не забудете!

Друзья, помогавшие ставить избу, одобрительно кивали и перемигивались. Пришло время Никите обзаводиться своим домом и семьёй! Тем более невеста — загляденье: стройная, с глазами цвета летней спелой черники, с косой такой густой, что, казалось, в ней спряталось всё солнце. Любовь у Василисы с Никитой была не тайная, не потаённая, а открытая, ясная, как родниковая вода, и горячая, как пламя в новом очаге.

Вот и сейчас Василиса пришла проведать жениха, принесла в берестяном туеске квасу, настоянного на мяте, да целую ковригу душистого хлеба, чтобы работников покормить. Увидела любимого, занятого делом, и залилась румянцем, расцвела, как полевой мак под утренней росой. Он же, заметив её, кинул топор, кинулся к ней, обнял за плечики, чувствуя под ладонями тонкость и одновременно силу её стана.

— Спасибо, моя голубка. Как знала, что изнывал от жажды, думал о глотке твоего кваска.

Стояли они рядом, Василиса и Никита, и казалось, сама земля радовалась этой паре. Она — красавица, вышедшая из песни, лебедушка нежная, только недавно заневестившаяся, а уже и жених сыскался — небогатый, но работящий, с ясным взором и добрым сердцем. Он — высокий, плечистый, с бородой русою, что только-только пробиваться начала, словно первый пух на крыле молодого орла. Самое время для них, чтобы дом ставить, жизнь новую начинать, детей растить под шум вековых сосен.

Отведал Никита угощение, утер губы рукавом и с новыми силами за работу принялся, только стружки золотистые во все стороны летели, наполняя воздух смолистым ароматом! А Василиса стояла поодаль, прислонившись к берёзе, и любовалась им, прижимая к груди вышитый рушник — часть своего приданого. Долгими зимними ночами при лучине вышивала она, не жалея глаз и пальцев, в сладких грезах о будущей жизни. Иголка мелькала, и рождались под её руками диковинные птицы счастья, голуби да павы, переплетались хлебные колосья с калиновыми гроздьями — символы любви, верности и изобилия.

А девице виделось, как детские ручонки будут утираться этими рушниками, как на скатерти этой, расшитой золотыми нитями, будет она для ненаглядного супруга к празднику угощения ставить. В новой, светлой избе, под тёплой кровлей, рядом с любимым — вот оно, счастье, простое и прочное, как этот дубовый столб у порога!

Да только ничего не успел достроить Никита… Судьба, жестокая и безжалостная, вмешалась в их планы всего через три дня.

Прискакал из волости урядник, толстый, с лицом цвета спелой свеклы и усами, похожими на щетину кабана. Собрал со всей деревни парней, кто крепок и молод, в избу к старосте. Вынул из кожаной сумки бумагу с казённой печатью и зачитал приказ сиплым, бесстрастным голосом:

— По высочайшему повелению велено в солдаты по человеку от деревни забрать. Набор очередной.

Скинул картуз на стол, будто бросая вызов всем собравшимся.

— Жребий тянуть будете. Так положено.

Свернул в картуз бумажки — у кого чистая, тот свободен, кому с нарисованным углём крестом досталась, того забирает урядник в рекруты. Подходили парни один за другим, лица бледнели, руки дрожали. Никита полез рукой в картуз последним. Василиса, прибежавшая на шум, стояла у притолоки, губы закусила до крови, молилась всем святым, чьи лики помнила с детства. Он вытащил бумажку, развернул её медленно, будто раздирая на части свою судьбу, и выронил. Полетел белый клочок, а на нём — чёрный, угольный, кривой крест, похожий на паука.

У Василисы ноги подкосились, мир поплыл перед глазами… Двадцать пять лет службы солдатской ждали Никиту! Четверть века. Целая жизнь, отмеренная и отданная в чужие руки.

В избе стало тихо-тихо, только слышно было, как потрескивают дрова в печи да завывает ветер в трубе. Потом кто-то из баб, не выдержав, заголосил