Последняя гастроль

Она пришла во сне. Не приснилась, а именно пришла. Такая, как её рисуют на всех картинках — худая, с косой и в чёрной накидке с капюшоном. Села на край — баба Дуся даже услышала, как скрипнули пружины старенького дивана.

— Лежишь? — неласково спросила она.

— Лежу, — ответила баба Дуся. — Рано ещё, только светать начинает, вот и лежу.

— Ну лежи, лежи.. Недолго уж тут. Предупредить зашла, чтоб планов не строила.

И тут закричал свою утреннюю песню петух. Баба Дуся посмотрела на кровать. Никого на ней не было, одеяло как лежало, так и лежит…

«Померещилось, видать... Ну, а что, чай, не молоденькая, через три месяца 82 стукнет, тут чего хочешь померещится!», — рассуждала баба Дуся, автоматически делая свои ежедневные утренние дела.

Но ночной визит незванной гостьи (то ли сон, то ли явь, и не разобрать!) не давал ей покоя.

«Видно, и правда пора уж, — по давней привычке баба Дуся разговаривала вслух сама с собой. — Да и так хорошо пожила, вон, век почти доживаю, сколь же можно уж?!».

Баба Дуся вышла в сенцы. Тут стояла её гордость — большой кованый сундук. Когда-то очень давно с этим сундуком привёз её Петруша в своё село, замуж.

Богатая она была невеста! В сундуке и холсты были (сама ткала!), и полотенца вышитые, и кружева- подзоры — все сама!

Поистрепались давно те кружева да полотенца, нет уж в живых мужа, и сама Дуся из молодой красавицы превратилась в старуху, доживающую свой век. Смахнув набежавшую слезу, баба Дуся нырнула в сундук и вытащила оттуда «смертный» узелок.

Платье тёмное, платок с люрексом, чулки, сорочка, тапки. Вроде все на месте.

Вот только тапки... Баба Дуся с сомнением смотрела на обувь, которую сама же и покупала.

«Узкие, поди, будут, — говорила она сама себе, — давно ить куплены. Да и цвет какой-то... темноватый, и фасон мужицкий. А ну как, и вправду, встречусь я там с Петрушей-то… а на ногах экая страсть!».

И баба Дуся решила сходить в магазин, посмотреть, нет ли в продаже чего-нибудь поприличней.

Прямо у калитки её окликнула соседка, что жила напротив

— Баба Дуся, ты мне лук-севок обещала! Когда зайти-то?

— Вечером приходи, Люба! В аккурат завтра сажать собиралась.

— Хорошо, зайду! А ты к Нинке, поди, — любопытствовала соседка.

— Нет, до магазину я.

— Не слыхала, что ль, Ленка-то у ней вернулась!

— Как вернулась? Куда? — всполошилась баба Дуся.

— Ну, знамо куда, к ней, к бабке. И ребятенка привезла, а мужика и нету, — продолжала докладывать новости вездесущая соседка.

Баба Дуся круто развернулась и пошагала в сторону, противоположную от магазина.

Нинка... Ох уж эта Нинка! Всей душой ненавидела её Дуся. Нинка — Последняя гастроль — вот как звали её в деревне. Когда-то давно мать Нинки, тонкая да звонкая Тонечка, приехала к ним руководить новеньким сельским клубом. А отец Дуси был знатным гармонистом. Пригласила его Тоня в хор петь да играть. Вот и доигрались невзначай, родили Нинку.

Отец, выпрашивая у матери прощения, театрально заламывал руки и просил простить ему «его последнюю гастроль». Так и стали звать в деревне сначала Тосю, а потом и Нинку.

Нинку Дуся на дух терпеть не могла. Другое дело — Леночка. Мать её, Нинкина дочка, как уехала в город после школы, так больше к матери и не вернулась. Окончила институт, вышла замуж да и умерла при родах... Нинка забрала внучку к себе и воспитывала её просто, по-деревенски.

Дуся работала в детском саду нянечкой в группе, куда и стала ходить Леночка. И так прикипела женщина к чужой, по сути, девочке! Чужая-то чужая, а кровь, её не перешибешь. Говорила Леночка, чуть растягивая слова, точно как непутевый отец Дуси, да и голосок у неё имелся, на всех утренниках да праздниках была девочка первой запевалой.

Баловала Дуся Леночку. То конфетку ей сунет, то ленту новую в косу вплетет. А когда Нинка с аппендицитом угодила в больницу, взяла Дуся девочку к себе, и не было в её жизни времени счастливее, чем эти две недели.

Леночка тоже любила тетю Дусю и часто прибегала к ней, будучи школьницей, несмотря на ругань и запреты бабы Нины.

Быстро летели годы, Леночка уехала в Москву, поступать «на артистку», и с тех пор Дуся её и не видела.

Вот и Нинкин дом. Высокое крыльцо баба Дуся преодолела не без труда. Вошла в дом, не постучавшись. Нинка лежала на диване, на лбу у неё было мокрое полотенце.

— Явилась! — неласково встретила она гостью. — Чего пришла? Звали тебя?

— Не звали, — согласилась баба Дуся. — Лена где?

Нинка мотнула головой в сторону спальни.

В спальне стояла коляска. Лена сидела на кровати, бледная и до того худая, что, казалось, вся просвечивалась.

— Здравствуй, баба Дуся! — шепотом поприветствовала она гостью.

Баба Дуся, не отвечая на приветствие, прошла чуть вперёд и склонилась над коляской.

Для такой малышки коляска была велика. На белоснежной подушке было видно крохотное личико.

— Девка? — спросила баба Дуня. — Маленькая какая…

— Дочка, — подтвердила Лена. — Недоношенная она у меня. Плачет много, грудь берет плохо.

— Что Нинка-то говорит? — задала гостья самый важный вопрос.

— Говорит, езжай к тому, от кого дитя, — заплакала Леночка.

— А ты что?

— А что я... Женат он и знать не хочет ни меня, ни дочку. Жилья у меня своего нет, со съёмной квартиры выгнали. И тут я не нужна, — окончательно расплакалась женщина.

Баба Дуся опять склонилась над коляской. Приглядевшись, она увидела прямо над верхней губой девочки маленькую точечку — родинку. Машинально подняла руку к своим губам и нащупала родинку, точно в этом же месте, что и у малышки.

Дусе стало трудно дышать. «Это как же? Не может такого быть! Совпадение, наверное, — вихрем пронеслись мысли. — Ну, как ни крути, а отец-то у нас с Нинкой один… Вот они, гены-то, сильны заразы!».

Из зала доносились преувеличенно громкие Нинкины стоны.

— И чего ж мне делать-то, горемышной, — причитала она, явно играя на публику («Ну, вылитый отец», — машинально отметила баба Дуся). Приехала, привезла в подоле… Срам-то какой... да ещё и недоношенную... ну как помрет младенец, опять мне заботы... ооох…

Лена молчала, только ещё ниже опускала голову.

— Ну вот что, дорогая, — вскипела баба Дуся. — Собирайся.

— Куда? — недоуменно спросила Лена.

— Коль ты бабке родной не ко двору, ко мне пойдешь. Девочку поднимать надо, а у меня коза Машка, молоко у ей чисто мёд, целебное. Собирайся!

— Не пущу! — Нинка кинулась к двери, забыв про полотенце, и оно тянулось за ней белым языком. — Не пущу! Что люди скажут?!

— Люююди, — протянула с усмешкой Дуся. — Эх ты, последняя гастроль... — и с этими словами она, легко отодвинув Нинку, выкатила коляску во двор.

…Под утро опять пришла она. Села, как и давеча, на край дивана, опять скрипнули пружины. Баба Дуся смотрела на неё молча. Молчала и она. А потом исчезла, не сказав ни слова.

«Знать, поживу ещё, — подумала баба Дуся. — Да и нельзя мне пока, Танюшку подымать надо, Леночка сама ещё дитя дитем. Кто ж им поможет? Дом надо на Лену переписать, огород садить пора, вон дел- то сколько! Да и тапки так и не купила… А без них как? Без них никак! Поживу...».

За окнами занимался новый день...