Тетя Ептыть

Бабушка лечила деда так. В тазик наливалась горячая вода, и туда добавлялась горчица. Потом на стол ставился котелок с только что сваренной картошкой. Дед в синих семейных трусах покорно садился на табурет, совал худые ноги в тазик и накрывался полотенцем, из-под которого торчала борода и доносилось невнятное бормотание. Иногда полотенце поднималось, дед тряс головой, говорил: «Ептыть», — и снова погружался в картофельный пар.

Что такое «ептыть», я тогда ещё не знала. И даже думала, что так зовут нашу соседку. Когда она приходила поболтать с бабушкой, дед всегда говорил мне: «Ну вот, Ептыть опять пришла», — и отправлялся к себе на чердак, в мастерскую. А какие там были запахи! Дед плёл лапти из бересты и туеса для всех желающих. Мне же сделал сапожки — тоже из бересты. И я ходила в них по нашим деревенским улицам так же гордо, как какая-нибудь парижская модница по Елисейским полям.

Когда тётя Ептыть, взяв соль, уходила, дед слезал по приставной лестнице вниз и спрашивал бабушку:

— Какие новости поступили от нашего Информбюро?

Что такое Информбюро, я тогда уже знала. Оно говорило суровым голосом из радиоточки: «Наши войска оставили город…»

Дед после этого махал рукой и шёл на завалинку покурить. Там скручивал большую самокрутку под смешным названием «козья ножка». А я любила сидеть рядом, вдыхать этот странный запах и трясти ногами. Не козьими, а своими.

Бабушка утром доила корову, в полдень ставила на стол в палисаднике большую миску, наливала туда молока, насыпала разных ягод и звала всех малышей к столу. Всех, кого, как и меня, успели вывезти тогда из Ленинграда — и своих, и чужих.

Ложки бойко стучали по миске, и скоро бабушка делала добавку. Потом — ещё. Но хлеба давала только по маленькому кусочку. И его надо было есть долго. Чтобы хватило.

Потом мы бежали играть в салки и прятки.

Так проходило наше детство, когда мы не знали, где наши родители. И нам их заменяли бабка и дед.

Но однажды пришла соседка Ептыть и сказала, что немцы прорвали нашу оборону и надо срочно уходить в тыл.

Дед крякнул и пошёл запрягать лошадь. Потом мы долго ехали по тёмному и страшному лесу. Потом появились какие-то люди, и дед сказал, что это наши. Партизаны. А бабушка заплакала.

От того времени почти ничего не осталось. Только эти отрывочные воспоминания. Как дед сидит ногами в тазике с накрытой полотенцем головой, а я его щекочу под мышкой гусиным пером. Дед кричит: «Ептыть!» — вскакивает и опрокидывает котелок с картошкой на проходящего мимо по своим делам кота Ваську.