Сыночек, приехал…

Совещание уже подходило к концу, когда в кабинет тихонько вошла секретарша и со словами «Это срочно» протянула Николаю Михайловичу листок бумаги. Он извинился перед присутствующими и про себя прочитал: «Коля! Серьёзно заболела твоя мама. Мы с детьми уже выехали к ней. Приезжай как только сможешь. Ирина.»

Записка от жены сильно расстроила Николая. Только два дня назад он был у матери, и тогда всё вроде бы было нормально, а сейчас… Мать никогда ни на что не жаловалась, всегда старалась быть бодрой при встрече. Так и в прошлый раз. Но годы, по-видимому, берут своё!

Николай Михайлович наспех закончил совещание и быстро направился к выходу. Он решил не заезжать домой, а сразу ехать на место. Он очень волновался, хоть и знал, что жена уже там и, значит, всё будет в порядке. Ирина была человеком, на которого всегда и во всём можно было положиться.

По дороге он с ней созвонился, и она как могла успокоила мужа, сообщив, что самое страшное уже миновало, оставив все подробности до встречи. За окном быстро мелькали деревья. Машина заполнилась шумом дороги и липкой летней духотой. Голова раскалывалась от боли, а сердце болезненно сжималось от дурных предчувствий. Никогда ещё дорога домой, к маме, не была для Николая такой трудной и такой длинной. Два часа пути позволили ему перелистать всю свою жизнь заново…

Мама Коли ушла, когда ему было всего восемь лет. Он, несмотря на маленький возраст, хорошо её запомнил. Конечно, кое-что с годами стёрлось из памяти, но самое главное осталось. Николай хорошо помнил, что его мать, которую звали Люба, была статной высокой женщиной с длинной косой пшеничного цвета, которую она ловко закручивала на затылке в огромный узел. Маленькому Коле всегда очень нравилось смотреть, как мама расчёсывала свои красивые, переливающиеся на солнце волосы. В такие минуты она всегда улыбалась своему единственному сыну.

И вообще это была мягкая, милая женщина с весёлым открытым характером. Она звонко смеялась и так же звонко распевала народные песни. Ни одно гулянье не обходилось без маминого пения. Отец же, напротив, был человеком тихим, молчаливым, задумчивым и даже каким-то немного замкнутым.

Коля видел его улыбающимся только тогда, когда он смотрел на свою жену. В такие минуты его глаза загорались каким-то внутренним, счастливым огнём. И только потом, став взрослым человеком, Николай понял, что отец безумно любил свою жену, он её боготворил, и огонь этот был огнём любви.

Это были светлые воспоминания, но были и другие, о которых не хочется помнить, хочется вычеркнуть их из памяти навсегда, как будто ничего не было. Но это жизнь, и она сама диктует свои правила и пишет свои страницы одну за одной. И если хотя бы одну из них вырвать из этой книги жизни, то это будет уже совершенно другая история.

Коля хорошо запомнил, как хоронили маму. Было тёплое осеннее утро. Солнце, словно в протест происходящему, светило особенно ярко.

В детской голове мальчика никак не укладывалось, что теперь его такая всегда улыбающаяся мама никогда больше не погладит его своей тёплой ладонью по голове, никогда не запоёт своим волшебным, обволакивающим голосом протяжную украинскую песню. Ему казалось, что взрослые всё это придумали — всю эту историю о том, как на его мать опрокинулась огромная телега, запряжённая лошадью, и все подробности этой печальной истории.

Ему казалось, что только он один знает, что это выдумки, и скоро его любимая мама как ни в чём не бывало появится перед всеми ними и засмеётся своим чудесным голосом.

Коля понял, что всё происходящее — не страшный сон, а реальность, лишь в тот момент, когда гроб медленно опускали в землю. Тихие рыдания, сдержанные всхлипы и лицо отца, резко постаревшее за один день, — вот что осталось в памяти мальчика от того тяжёлого дня. Впрочем, было и ещё кое-что…

Когда возвращались с кладбища, он отчётливо расслышал загадочную фразу: «Двоих похоронили!». Тогда ему было не понять, что значат эти странные слова, но потом, по прошествии нескольких лет, став достаточно взрослым, он понял: его мать была беременна вторым, таким долгожданным ребёнком, которого забрала вместе с собой.

Так неожиданно закончилось счастливое детство Николая. Отец, и без того не сильно разговорчивый, вообще замкнулся в себе. Он не мог смириться с тем, что произошло, не смог справиться со своим горем и очень скоро, пытаясь хоть как-то заполнить образовавшуюся в душе пустоту, запил.

Его не останавливало даже то, что рядом с ним был сын, которому теперь вдвое больше нужна была любовь отца и который тоже тяжело, по-своему, по-детски переживал потерю матери.

Отец всё чаще приходил с работы под градусом. Мальчик был предоставлен сам себе. Бабушек ни со стороны отца, ни со стороны матери не было, и поэтому заняться восьмилетним мальчиком было некому. Он был предоставлен сам себе. И хотя добродушные старушки-соседки, тяжело вздыхая, подкармливали Колю, он всё-таки часто ходил голодным и грязным, проводя почти всё своё свободное время у маленькой речки.

Так прошёл почти год. Мальчик совсем отбился от рук, а отец, гасивший пылающий огонь своего горя водкой, всё меньше обращал на сына внимания. Неизвестно, сколько всё это продолжалось бы, если бы однажды маленький Коля чуть не утонул. Его спас колхозный пастух, который совершенно случайно там оказался.

Это позволило отцу очнуться. Он заставил себя пересмотреть свою жизнь и, сообразив, что сын — это единственное, что у него осталось, заставил себя встать на ноги. Он стал пытаться наверстать упущенное, но у него это плохо получалось. Мальчик попросту отбился от рук. Отец не мог с ним справиться. Так в постоянной борьбе прошло ещё несколько лет.

Однажды, после очередной стычки с неуправляемым двенадцатилетним Николаем, отец сидел на скамейке во дворе и курил. К нему подошла соседка, восьмидесятилетняя баба Христина, присела рядом, посмотрела прямо ему в глаза и, мерно покачивая головой, произнесла своим скрипучим старческим голосом: «Жениться тебе надо, Миша! Жениться! Мальчишка твой совсем от рук отбился! Того и гляди беды натворит! Мать ему нужна, а тебе — жена!»

Баба Христина утёрла сморщенной рукой свой беззубый рот и громко закряхтела, вставая со скамейки. «Жениться, говоришь…» — с тоской произнёс Михаил, продолжая затягиваться папиросой. «Как же можно жениться? Не могу я забыть свою Любу… Любил я её…»

— Знаю, что любил. Все знают. Хорошая была женщина, царство ей небесное. — Баба Христина уголком платка утёрла непрошенную слезу. — Только нет её больше, Любы твоей. Так Бог распорядился! А раз тебя Бог оставил и сына оставил, так значит — надо дальше жить!

— Не могу я жить! Пока пил — легче было. А как бросил, так совсем житья не стало! И днём и ночью сердце болит!

— Ох-хо-хох… — протяжно вздохнула баба Христина, щурясь от яркого августовского солнца. — Оно-то всё так, только ведь пропадает мальчишка твой. Ему мать нужна! Ты, Михаил, о нём подумать должен! Он же хулиганом растёт.

Где ж это видано — мальчишке двенадцать лет, а он уже курит! Того и гляди скоро пить начнёт! Ты ему отец, у него кроме тебя никого нет, вот и позаботиться о нём должен! А раз сам не справляешься, так мать ему подыщи! Женись на приличной женщине — оно, может, и тебе полегчает! И сердце отпустит! Люба твоя рада была бы! Думаешь, она там… — старушка показала рукой на небо, — не переживает? Не волнуется за тебя и за Кольку? Неспокойно ей там! Потому и ты тоскуешь! А как наладится у тебя жизнь, так она, Люба твоя, успокоится и отпустит тебя! Послушай меня старую! Я многое повидала, многое пережила, так что знаю, о чём говорю!

— Спасибо, Христина Степановна, за совет, только не могу я! Да и кому я, непутёвый такой, со своим Колькой-сорванцом нужен?!

— Не говори так! На каждый товар есть покупатель!

Сказав это, старушка, опираясь на палку, пошла домой, но, пройдя несколько метров, сделала резкий, насколько это возможно в её возрасте, поворот и снова подошла к мужчине, который продолжал всё так же безразлично курить.

— Миша! И женщина для тебя есть! — заговорщически произнесла она, вытирая выступивший на лбу от быстрой ходьбы пот. — Хорошая женщина! Совсем недавно к нам в деревню приехала жить. Продавщицей в магазине работает. И по возрасту подходит. И одинокая она… я узнавала! Присмотрись!

В ответ Михаил только печально улыбнулся и потёр покрасневшие глаза.

И всё-таки через несколько месяцев Михаил привёл в дом новую жену — ту самую женщину, о которой говорила баба Христина. Он подозвал к себе сына Колю и каким-то монотонным, совершенно не окрашенным в какие-нибудь эмоции голосом произнёс:

— Николай, знакомься — это тётя Галя! Если захочешь, можешь называть мамой.

Он развернулся и вышел из комнаты, предоставив возможность сыну и новой жене самим во всём разобраться.

Тёте Гале, маленькой щупленькой женщине, на вид было лет тридцать или чуть больше. Она внимательно посмотрела на мальчика своими печальными серыми глазами, очень грустно улыбнулась и протянула ему в знак приветствия худенькую руку.

Коля очень отчётливо запомнил тот момент. Он медленно, с испугом вложил в руку этой чужой женщине свою немытую ладонь. И ему показалось, что при прикосновении его обожгло словно огнём. Мальчик резко выдернул руку, выскочил из комнаты и убежал. Он не помнил, сколько бежал и куда бежал. Помнит только, что голые ветки кустов больно хлестали его по лицу и ногам, а он всё убегал и убегал подальше от дома — от своего дома, где теперь будет жить и хозяйничать чужая женщина. Потом Коля долго и горько плакал. Он не мог поверить, что отец предал мать и позволил этой чужой женщине занять её место. И тогда он, двенадцатилетний подросток, объявил новой жене отца настоящую войну.

Война была тяжёлой. Коля делал всё, чтобы вывести из себя эту тихую и почти неприметную женщину, но она, словно каменная, молча сносила все его дерзости и порой совсем недетские шалости. А отец, как всегда замкнутый, занял место стороннего наблюдателя и никак не реагировал на выходки сына, давая полную волю новой, нелюбимой жене в воспитании мальчика.

И чего только не вытворял Коля! Он всеми силами старался делать вид, что не замечает присутствия тёти Гали, не замечает её стараний привести дом в божеский вид и создать атмосферу уюта. Она целыми днями что-то мыла, тёрла, а мальчик мог запросто лечь в белоснежную кровать с грязными ногами или даже в ботинках. Хоть он и недоедал, часто был голодным, её стряпню демонстративно выливал собаке, даже не попробовав. Тётя Галя ничего не говорила в ответ на его открытые вызовы и надменные взгляды. Она тихонько вздыхала и как ни в чём не бывало продолжала свои хлопоты по дому. Однажды, когда Коля вылил ведро грязи на только что выстиранное бельё, не выдержал даже отец. Он схватил ремень, чтобы наказать сына, но тот ловко увернулся и убежал.

В такой безрадостной обстановке прошёл не год и не два. Отец, который так и не смог полюбить новую жену, опять стал прикладываться к бутылке. Николаю исполнилось пятнадцать лет. Он повзрослел, перестал делать разные гадости тёте Гале, но война всё равно продолжалась. Только она теперь была не такая открытая, как раньше, а тихая и скрытая, но от этого никому не было легче. Коля часто удивлялся, как эта женщина могла всё это выносить. Он злился на неё за её ангельское терпение и ненавидел ещё больше.

Но всё изменил случай. Однажды Коля заглянул в комнату и увидел, как тётя Галя старательно стирает пыль с маминого портрета, который висел на стене. Это была последняя мамина фотография — на ней всегда улыбающаяся женщина получилась какой-то задумчивой и печальной, словно что-то предчувствовала… Тётя Галя аккуратно протёрла раму, а потом медленно опустилась на стул и, глядя прямо в мамины печальные глаза на портрете, произнесла уставшим голосом:

— Прости меня… Не смогла я стать Коле матерью, не смогла заменить тебя… Не смогла…

Она не плакала, но было в её словах столько отчаяния, столько тоски, что повзрослевшему Николаю стало не по себе. Он почувствовал, как сильно сжалось сердце, как огромный болезненный ком невыплаканных слёз стал поперёк горла. Ему стало невыносимо стыдно за себя, за своё поведение и за отца — за его безразличие к этой тихой женщине, которая, никогда ни на что не жалуясь, безропотно всё сносила, пытаясь стать для Коли матерью, а для Михаила — женой. Коле хотелось подойти к тёте Гале и всё ей объяснить, всё рассказать и попросить, нет — вымолить прощение. Но что-то мешало ему, и он, пряча слёзы, ушёл к себе в комнату, так и не произнеся ни слова.

Но жизнь сама расставляет всё по местам.

Через несколько дней после случившегося Коля упал с берёзы и сломал ногу. Травма была настолько серьёзной, что пришлось делать операцию. И вот когда Коля наконец пришёл в себя после наркоза, он увидел, что лежит весь в бинтах и гипсе. Рядом с ним сидела тётя Галя. Она тихо плакала. И в этот момент в её добрых серых глазах было столько неподдельной боли, что Николай не выдержал и тихонько прошептал:

— Мама… Ты не плачь… Всё будет хорошо…

А потом он бредил, и ему казалось, что это его родная мать, сойдя с портрета, низко склоняется над ним, нежно стирая со лба испарину.

Прошло тридцать лет. После того случая все эти годы тётя Галя, ставшая для Николая настоящей матерью, и Николай, ставший для этой тихой незаметной женщины настоящим сыном, жили в любви и согласии, никогда не вороша прошлое и не вспоминая былые обиды. Отец, так и не сумев справиться со своим горем, окончательно сломался и умер, когда Коле было двадцать лет. С тех пор Николай стал единственным мужчиной в их маленькой семье. Он всегда помогал матери, никогда о ней не забывал. Он вырос, выучился и стал большим начальником, оставаясь в душе всё тем же мальчиком, который сумел открыть своё исстрадавшееся сердце благодаря её доброте, нежности и любви.

Николай подъехал к маленькому, но аккуратно побеленному домику, в котором жила его семидесятишестилетняя мать. Он очень волновался. Сердце бешено колотилось в груди. Из дома вышла Ирина и направилась к мужу. Он пытался по выражению её лица понять, как обстоят дела с матерью. Ирина не улыбалась, но была спокойна — это вселяло надежду.

— Ну что? Как дела? — нетерпеливо спросил Николай у жены, быстро направляясь в дом.

— Не волнуйся, успокойся. Уже всё нормально.

— А что случилось? — продолжал спрашивать мужчина, входя в комнату к матери.

— Был сердечный приступ, но сейчас уже всё в порядке. Врач сделал ей укол. Она спит. Врач заверил, что всё будет хорошо. Не волнуйся так, Коля.

Николай подошёл к кровати, на которой лежала его такая маленькая, худенькая и сильно постаревшая мать, и, не выдержав напряжения, громко заплакал, совершенно не стесняясь своих слёз. Он знал, что семья его поймёт.

— Папа, не плачь! — звонким голоском произнесла его восьмилетняя дочь Маша. — Врач сказал, что бабушка обязательно поправится! Врачи никогда не обманывают!

Николай улыбнулся сквозь слёзы и сказал:

— Не буду, дочка, не буду. Я знаю, что бабушка поправится. Обязательно поправится.

К Николаю подошёл его взрослый девятнадцатилетний сын Михаил и, похлопав отца по плечу, уверенно произнёс:

— Всё будет хорошо. Бабушка обещала мне на свадьбу испечь свои фирменные пироги, а ты знаешь — если она что-то обещает, то обязательно выполняет! Маша! — обратился Миша к младшей сестре. — Пошли на улицу, посмотрим, как там наши котята поживают.

Миша взял сестру за руку и повёл на улицу.

— Папа! — неожиданно остановившись у самой двери, спросила девочка. — А кто эта тётя на той фотографии в большой комнате? Я у бабушки спрашивала, а она мне сказала, что ты сам мне всё расскажешь.

Николай, услышав вопрос, взглянул на жену. Ирина покачала головой и укоризненно посмотрела на мужа. Он понял, что значит этот взгляд. Жена давно настаивала, чтобы он всё рассказал дочке, которая, в отличие от сына, ещё ничего не знала.

— Это моя мама. Моя настоящая мама, которая меня родила, — после некоторого замешательства ответил Николай дочери.

— Твоя мама? Как это так? А кто же тогда бабушка Галя? Она что, твоя неродная мама? — взволнованно спросила Маша, широко раскрыв глаза.

— Да, неродная.

— Значит, она твоя мачеха?

— Нет, дочка. Бабушка Галя — не мачеха. Она самая дорогая и самая родная моя мама. Остальное я тебе потом расскажу.

Николай вложил в эти слова столько искренней любви и тепла, что маленькая Маша, сначала испугавшаяся, полностью отбросила свои сомнения, улыбнулась и спокойно вышла с братом на улицу.

— Пойду приготовлю тебе чай, — устало сказала Ирина и тоже ушла, понимая, что Николаю нужно побыть наедине с матерью.

Николай тихонько присел на кровать рядом с матерью, взял её маленькую, покрытую морщинами ладонь в свою руку. Он всматривался в лицо этой некогда чужой женщины, которая своим тихим нравом, терпением, любовью и теплом смогла растопить его заледеневшее от горя сердце. Именно она, не испугавшись трудностей, помогла ему стать тем, кем он стал. Именно она всегда была для него надёжной опорой и стала настоящей матерью.

Неожиданно, словно почувствовав его присутствие, старушка медленно открыла глаза. Её лицо осветилось внутренним светом, и она — эта тихая, незаметная женщина — слабым, но радостным голосом прошептала:

— Сыночек… Приехал…

Автор: А.Бантовская