Дуся и Бревно

Миска стояла у крыльца бытовки, рядом с ведром для окурков. Алюминиевая, с отбитой эмалью на краю, похожая на те, из которых Михалыч ел в армии. Кто её принёс – никто не помнил. Просто появилась, и всё.

Рыжая дворняга с подпалинами на морде приходила к бытовке каждый день ровно в двенадцать, когда бригада садилась обедать. Не лаяла. Не скулила. Садилась в трёх метрах от двери и смотрела. Не на людей, на миску.

Первым не выдержал Серёга, самый молодой. Двадцать четыре года, первая вахта на лесозаготовке, руки ещё гладкие, без мозолей. Вывалил полпорции макарон с тушёнкой и поставил миску ближе к собаке.

– Ешь, рыжая.

Собака подошла, понюхала. Взяла кусок тушёнки аккуратно, зубами, как пинцетом. Но не стала есть. Развернулась и потрусила через площадку, мимо штабеля досок, к дальнему краю делянки, где лежала куча старых брёвен. Остановилась у края, опустила голову и положила мясо на землю. Потом вернулась. Взяла второй кусок. И снова ушла в ту же сторону.

Серёга проводил её взглядом.

– Хозяйственная, – хмыкнул Михалыч, не отрываясь от каши. – Запасы делает.

– Может, щенки у неё там? – Серёга вытер руки о штаны.

– Может, и щенки. Не лезь. Сама разберётся.

Серёга кивнул. Но вечером, когда бригада грузилась в «буханку», он обернулся и увидел, как рыжая снова сидит у брёвен. Не двигается. Просто сидит и смотрит в щель между стволами, будто ждёт кого-то.

Лесозаготовительный участок находился в сорока километрах от посёлка Верхние Ключи. Дорога – грунтовка, после дождя непроезжая. Бригада из шести человек жила в двух вагончиках-бытовках, работала посменно с шести утра и до темноты. Брёвна, пилы, трелёвочник, запах смолы и солярки. Телефон ловил только с крыши бытовки, если встать на цыпочки и повернуться к югу.

Рыжая появилась на третий день после их заезда. Откуда пришла – непонятно. До ближайшего жилья двадцать километров, и дорогу собака не знала, потому что шла не со стороны грунтовки, а из леса. Просто вышла из-за деревьев утром, села около бытовки и стала ждать.

На второй день Серёга дал ей имя. Назвал Дуся. Михалыч головой покачал, но промолчал.

– Имя дашь – потом не отвяжется, – сказал только Палыч, бригадир. – Будет за тобой до Екатеринбурга бежать.

Но Серёге было всё равно. Он приехал на вахту, потому что Наташка, его девушка, забрала вещи из съёмной квартиры, пока он был на смене. Оставила ключи на холодильнике и записку в три слова: «Прости, так лучше». Серёга не стал звонить. Вместо этого позвонил Палычу и спросил, есть ли место в бригаде. Место нашлось.

Дуся ела мало. Не жадничала, не рычала, когда кто-то подходил. Брала ровно столько, сколько могла унести. Кусок хлеба, ложку каши, огрызок сосиски. И всякий раз уносила к брёвнам.

– Слушай, а она ведь там и правда кого-то кормит, – сказал Серёга Михалычу на четвёртый день. – Я вчера следил. Она кладёт еду в одно и то же место. Прямо в щель между брёвнами. И ждёт. Иногда скулит тихо, будто разговаривает.

Михалыч отложил газету. Ему было пятьдесят три года, из них тридцать – на лесоповале. Он видел, как медведь задрал стажёра под Нижним Тагилом. Видел, как трелёвочник раздавил кабину УАЗа. Видел всякое. Но к собакам относился ровно, без сантиментов и без злости.

– Ну, сходи посмотри, – сказал Михалыч. – Только аккуратно. Если там лиса больная, нам ещё прививок не хватало.

Серёга пошёл сразу. Обошёл бытовку, пересёк площадку и подошёл к куче брёвен. Это были старые стволы, оставшиеся от прошлой бригады. Сосна, уже серая от дождей, местами покрытая мхом. Брёвна лежали навалом, без порядка, как упали с платформы. Между ними – щели, дыры, провалы. Кое-где пролезла трава.

Серёга присел на корточки у того места, куда Дуся носила еду. Щель была узкая, в ладонь шириной. Внутри – темно. Пахло сырой древесиной и чем-то ещё. Чем-то тёплым и кислым.

Он достал телефон, включил фонарик и посветил в щель.

Сначала увидел глаза. Два жёлтых круга, которые не двигались и не мигали. Потом – морду. Тёмную, с серыми подпалинами, прижатую к земле. Пёс лежал на боку, зажатый между двумя брёвнами. Передние лапы были свободны, а задняя часть тела уходила глубже, туда, куда фонарик не доставал.

Пёс не рычал. Не скулил. Просто смотрел.

Рядом с его мордой лежали кусочки еды. Хлеб, каша, тушёнка. Часть – засохшая, часть – свежая, принесённая сегодня. Дуся стояла за спиной Серёги и тоже молчала.

– Михалыч! – крикнул Серёга, не поворачиваясь. – Иди сюда. Тут дело серьёзное.

Михалыч подошёл, кряхтя. Посмотрел. Присвистнул.

– Вот тебе и щенки.

Пёс был крупный, чёрный с серым, похожий на помесь овчарки с чем-то дворовым. Худой. Рёбра выпирали. Шерсть свалялась, на задней лапе, которую было видно, засохла грязь. Или кровь.

– Давно лежит, – сказал Михалыч тихо. – Дней пять, может, больше. Она его всё это время кормила.

– Ему брёвна лапы придавили?

– Похоже на то. Полез, наверное, за кем-то, или спрятался от дождя. Брёвна сдвинулись, и всё. Сам не выберется. Там полтонны, не меньше.

Серёга выпрямился. Руки тряслись, но не от холода.

– Надо вытаскивать.

– Надо, – согласился Михалыч. – Палыча зови.

Палыч пришёл, посмотрел и снял кепку. Это у него означало крайнюю степень озадаченности. Кепку он снимал два раза за весь сезон: когда сломался трелёвочник и когда из конторы позвонили про задержку зарплаты.

– Трелёвочником не подлезть, – сказал Палыч. – Площадка не та. Если дёргать тросом, брёвна поедут вниз, и пса раздавит окончательно.

– Руками, – сказал Серёга.

– Руками там тонны полторы, – Палыч надел кепку обратно. – Вшестером?

– Впятером. Один должен пса держать, когда освободим. Он дёрнется и себе хуже сделает.

Палыч посмотрел на Серёгу долго. Потом на Михалыча. Потом на Дусю, которая сидела у брёвен и не уходила.

– Ладно. Зови всех.

Через десять минут вся бригада стояла у кучи. Палыч, Михалыч, Серёга, Лёха-сварщик, Женя-водитель и Костя, который всю дорогу ворчал, что из-за бродячей собаки срывают план.

– Не из-за собаки, – сказал Серёга. – Из-за пса. Который неделю лежит придавленный и молчит.

Костя замолчал. Потому что Серёга сказал это без злости, тихо, и от этого стало не по себе сильнее, чем от крика.

Палыч распределил. Первый ряд – четыре бревна сверху. Их можно было скатить вбок, если поддеть ломами. Серёга и Лёха встали по одну сторону, Палыч и Костя – по другую. Михалыч следил за тем, чтобы нижние стволы не сдвинулись.

Женя лёг на землю рядом со щелью. Его задача была простой и страшной: когда брёвна сдвинутся, протянуть руки внутрь и вытащить пса, пока всё не поехало обратно.

– Готовы? – спросил Палыч.

– Готовы.

– Раз, два – взяли.

Сначала бревно пошло тяжело. Сосна набрала влаги, кора скользила под пальцами. Серёга упёрся плечом, и мышцы загудели. Сдвинули. Бревно покатилось вбок и ухнуло в траву.

Следующее легче. Потом ещё легче, потому что тело уже вошло в ритм.

А вот очередное не пошло. Намертво. Оно вклинилось между двумя нижними стволами и держалось, как засов.

– Лом давай, – Палыч протянул руку.

Михалыч подал. Палыч подсунул конец лома под бревно и навалился. Лом заскрежетал по дереву, бревно дрогнуло и поднялось на сантиметр. Два. Три.

– Держи! – крикнул Палыч.

Серёга перехватил бревно руками. Лёха подставил плечо. Костя, который ворчал, молча взялся за край и тянул так, что побелели костяшки.

Щель раскрылась.

Женя сунул руки внутрь. Пёс не шевелился. Только глаза – те самые жёлтые круги – двигались, следя за руками.

– Тихо, тихо, братишка, – Женя говорил шёпотом, как говорят с детьми. – Сейчас. Сейчас вытащу.

Он схватил пса за шкирку. Пёс дёрнулся и тут же обмяк. Задняя лапа, левая, висела под неправильным углом. Но пёс не скулил. Только дышал часто, и бока ходили ходуном.

Женя потянул. Медленно. Пёс пошёл. Сантиметр. Ещё. Ещё. И вдруг – выскользнул, как будто куча отпустила его, разжала зубы.

– Бросай! – крикнул Палыч.

Мужики отпустили бревно, и оно рухнуло на место с глухим стуком, от которого земля дрогнула под ногами.

Пёс лежал на траве. Тощий, грязный, с чёрной шерстью, слипшейся в колтуны. Задняя лапа распухла и торчала неправильно. На боку – ссадина, длинная, уже затянувшаяся корочкой.

Дуся подошла первой. Обнюхала морду. Лизнула глаза, уши, нос.

Шесть мужиков стояли молча. Костя отвернулся и закурил, хотя только что бросал. Михалыч снял перчатки и вытер лицо. Серёга сел на землю, потому что ноги не держали.

– Она его неделю кормила, – сказал Женя тихо. – Неделю ходила сюда и обратно.

Миска с отбитой эмалью осталась у бытовки. Пустая.

Ветеринара вызвали из посёлка. Точнее, Женя сам поехал на «буханке» по разбитой грунтовке и привёз Анну Сергеевну, женщину лет сорока, в резиновых сапогах и с брезентовой сумкой.

Анна Сергеевна осмотрела пса прямо на полу бытовки, на старом одеяле, которое Серёга достал из своей сумки. Перелом задней лапы, обезвоживание, истощение. Но внутренние органы целы. Пёс был молодой, года два, не больше. Сильный. Это его и спасло.

– Кто-то выбросил, – сказала Анна Сергеевна, ощупывая лапу. – На ошейнике след. Видите? Полоса на шее, шерсть вытерта. Ошейник сняли, а пса оставили. Он, скорее всего, искал укрытие, залез под брёвна, а они поехали.

– А рыжая? – спросил Серёга.

– Рыжая, похоже, его нашла. Собаки так делают. Не все, но бывает. Особенно если привязались друг к другу.

Палыч стоял в дверях и молчал. Потом сказал:

– Анна Сергеевна, лапу можно спасти?

– Можно. Если шину наложить сейчас и через неделю показать хирургу в городе. Но до города его надо довезти. И не трясти.

– Довезём, – сказал Палыч. – Женя, в пятницу, когда за продуктами едешь, возьмёшь пса.

Женя кивнул.

Пса назвали Бревно. Не со зла и не для смеха. Просто Костя, тот самый Костя, который ворчал, принёс вечером миску с кашей и сказал: «Ну что, Бревно, давай ешь». И пёс поднял голову. И имя прижилось.

Дуся лежала рядом с ним. Не уходила, даже когда мужики шумели и хлопали дверью. Серёга поставил рядом две миски. Одну – ту самую, с отбитой эмалью. Вторую – новую, которую Анна Сергеевна достала из сумки и отдала, не спрашивая.

В пятницу Женя повёз Бревно в город.

Серёга стоял у бытовки и смотрел, как «буханка» ползёт по грунтовке, переваливаясь на ухабах.

Вечером он позвонил Наташке. Не ради прощения и не ради ответа. Просто набрал номер. Она не взяла трубку. Серёга постоял на крыше бытовки с телефоном в руке, посмотрел на лес и подумал, что Дуся тоже не ждала ответа. Она просто носила еду каждый день. Потому, что это было единственное, что она могла сделать.

Автор: Ирина Чижова