Красивая кукла, удобная дочь

Ире сорок один год, и она до сих пор не знала, как сказать матери «нет» так, чтобы потом не чувствовать себя убийцей.

Нет, конечно, формально она говорила.

— Мам, я не могу сегодня приехать.

— Мам, у меня работа.

— Мам, я устала.

Но мать сразу начинала дышать в трубку особенным образом. Не плакать даже. Просто молчать так, что у Иры внутри всё холодело.

— Хорошо, — говорила мать слабым голосом. — Значит, я это заслужила. Значит, так тебя воспитала. Иди, конечно. Я плохая мать, что уж теперь.

И всё.

Ира уже ехала.

С лекарствами, продуктами, деньгами, тонометром, новыми тапками для отца, батарейками для пульта и чувством, что опять попалась на старый крючок, который сама же и несёт в зубах.

Родители были пожилые, но не беспомощные. Отец ходил в магазин, когда хотел купить себе сигарет тайком. Мать прекрасно могла наводить порядок в шкафах, если искала старые фотографии или документы для льгот. Но стоило Ире сказать, что она задержится, оба сразу превращались в сирот на льдине.

— На тебя вся надежда, — говорила мать. — Настеньке тяжело, у неё семья, дети, ей ещё жить и жить.

У Насти действительно были дети. Двое. Муж, правда, тоже был, и няня приходила три раза в неделю, и квартира у Насти была новая, светлая, купленная родителями наполовину.

Ира жила в однушке на окраине, которую выплачивала сама. В отпуске за границей не была ни разу. Одежду покупала осторожно, по скидкам. Зато родителям каждый месяц переводила деньги.

— Ты же одна, — говорила мать. — Тебе много не надо.

Когда Ира слышала эти слова, ей хотелось спросить: а кто решил, что ей ничего не надо? Кто вообще записал её в люди без желаний?

Но она молчала.

Потому что хорошие дочери не торгуются с больными родителями.

Настя была другой.

С детства — лёгкая, тонкая, красивая. Художественная гимнастика, потом танцы, платья с блёстками, банты, конкурсы, фотографии в рамочках. Мама носилась с ней как с фарфоровой статуэткой.

— Настенька выступает.

— Настеньке нельзя нервничать.

— Настеньке нужно новое платье.

— Настеньке репетиция.

Ира в это время мыла посуду, потому что «ты уже большая».

Даже теперь, когда им обеим было за сорок, в родительской квартире всё оставалось по-прежнему.

Настя приезжала красивая, с укладкой, с коробкой пирожных. Мать сияла.

Ира приезжала с пакетами из аптеки. Мать говорила:

— Ты творог не тот взяла. Я просила мягкий.

* * *

Семейный праздник устроили в честь отцовского юбилея. Семьдесят пять.

Ира приехала с утра. Накрывала стол, резала салаты, запекала курицу, три раза бегала в магазин, потому что мать то вспоминала про лимоны, то про минералку, то про любимую отцовскую колбасу.

Настя приехала к шести.

В белом костюме, с тонким золотым браслетом, с детьми и мужем. Дети сразу убежали к телевизору, муж сел к отцу обсуждать машины, Настя поцеловала мать в щёку и сказала:

— Мамочка, как красиво у вас.

Мать чуть не расплакалась от счастья.

— Настенька, садись, ты устала, наверное.

Ира стояла у плиты с горячей сковородкой в руках и смотрела на это как через стекло.

Когда сели за стол, отец торжественно кашлянул.

— Мы с мамой тут подумали, — сказал он. — Настя, доченька, вы с Димой давно никуда не ездили. Мы вам решили подарить поездку.

Мать достала конверт.

— В Таиланд, — сказала она сияя. — На двоих. С детьми посидим, конечно.

Настя красиво ахнула, прижала ладони к губам.

— Мамочка… папа… вы что!

Ира почувствовала, как у неё немеют пальцы.

Таиланд.

Она ни разу не была за границей. Ни разу. Даже в Турции. Даже в самом простом отеле с видом на бассейн, где утром можно не бежать в аптеку, а просто есть фрукты и смотреть на море.

Мать повернулась к ней:

— Ирочка, передай, пожалуйста, салфетки.

Ира передала.

Потом мыла посуду. Долго. Молча. Вода была горячая, тарелки скользили в руках, из комнаты доносился смех. Настя рассказывала, как им повезло, что родители такие заботливые.

Ира едва не разбила бокал.

После праздника Настя вдруг сказала:

— Давай я тебя подвезу. Нам по пути.

Ира хотела отказаться. Потом подумала: почему нет. Пусть хоть раз сделает что-то полезное.

В машине сначала молчали. Город плыл за окнами, мокрый, жёлтый от фонарей.

Настя включила тихую музыку.

— Ты сегодня какая-то… — начала она.

— Какая?

— Не знаю. Злая.

Иру прорвало.

— А ты бы какая была? Тебе путёвку в Таиланд дарят, а я с утра салаты режу. Тебя всю жизнь любят, трясутся над тобой, всё тебе. Квартира, деньги, отдых, дети на родителей. А я должна быть полезной. Всегда. Мамина аптека, папины врачи, твои дети, продукты, деньги. Ты вообще хоть раз задумалась, что я живой человек?

Настя не ответила.

Ира уже не могла остановиться.

— Ты приезжаешь на всё готовое, улыбаешься, и мама тает. А я приезжаю с лекарствами — и мне говорят, что творог не тот. Ты хоть раз маме давление мерила? Хоть раз с отцом в очереди сидела? Хоть раз отменила свои планы, потому что у мамы «сердце»?

Настя сжала руль.

— Думаешь, меня любили? — сказала она вдруг.

Ира почти рассмеялась.

— Серьёзно?

— Да.

— Настя, тебе только что Таиланд подарили.

— Я ненавижу Таиланд, — сказала Настя.

В машине стало тихо.

— Что?

— Я ненавижу море. Жару. Пальмы. Липкий воздух. Я хочу в Италию. В музеи. Во Флоренцию. В Рим. Сесть в кафе у старой площади и никуда не торопиться. Но маме нравится думать, что я девочка с картинки, которой нужен пляж, купальник и красивые фото.

Ира повернулась к ней.

Настя смотрела на дорогу. Лицо у неё было напряжённое, незнакомое.

— Ты думаешь, я сама хотела на гимнастику? — спросила она. — Я её ненавидела. У меня до сих пор колено болит, если долго хожу на каблуках. Врач сказал, привет из детства. Танцы я тоже ненавидела. Я хотела гитару. Помнишь?

Ира молчала.

— Конечно, не помнишь, — усмехнулась Настя. — Мне купили платье для конкурса. Красное, с блёстками. А я хотела динозавров, когда была маленькая. Мне дарили Барби. Я хотела короткую стрижку, мама плакала: «Ты хочешь меня убить, у тебя такие волосы». Я хотела поступать на исторический, папа сказал: «Красивые девочки должны идти туда, где люди». Я пошла на туризм. Сбежала из дома в восемнадцать к первому мужику, который сказал, что я могу быть какой хочу. Он потом бил кулаком по стене возле моей головы и проверял телефон. Я три года после него у психолога собирала себя.

Ира сидела неподвижно.

— Почему ты маме не сказала? — выдавила она. — Она бы за тебя…

Настя коротко засмеялась.

— Порвала? За меня? Ир, ты правда в это веришь?

Ира хотела ответить. Не смогла.

— Мама не любила меня, как человека, — тихо сказала Настя. — Она любила картинку. Удачная дочь. Красивая. Женственная. Все восхищаются. Я была её витриной. Ты была её рабочей лошадью. Нам обеим досталось, просто разным способом.

Ира почувствовала, как внутри что-то трескается.

— Удобно говоришь, — сказала она хрипло. — Если они такие плохие, что ж ты берёшь квартиры, деньги, поездки?

Настя резко свернула к обочине, остановилась.

Повернулась к Ире.

— Потому что заслужили, — отрезала. — После всего, что они сделали со мной и с тобой, они заслужили быть использованными. Думаешь, я поеду в их Таиланд? Нет. Я продам путёвку, добавлю свои и улечу в Италию. А фотки с пальмами в нейронке нагенерирую, если маме так надо.

Ира уставилась на неё.

Настя вдруг устало потерла лицо.

— Я не горжусь собой. Просто я давно перестала ждать, что они прозреют. Ты всё ещё ждёшь.

Ира отвернулась к окну.

За стеклом стояла аптека, ярко освещённая, зелёный крест мигал в темноте. Ира смотрела на него и думала, что вся её жизнь последние годы была похожа на этот крест: вечно дежурить, вечно спасать, вечно быть открытой для чужих нужд.

— Я думала, ты счастливая, — сказала она.

— А я думала, ты сильная и тебе всё равно, — ответила Настя. — Мы обе ошибались, видимо.

До дома Иры они ехали молча.

У подъезда Настя сказала:

— Ир, я не враг тебе.

Ира открыла дверь машины.

— Мне надо подумать.

— Конечно.

* * *

Она думала три дня.

На работу ходила, к родителям не ездила, телефон не брала. Мать звонила семь раз. Потом писала:

«У отца давление. Я не понимаю, что с тобой происходит».

Ира смотрела на сообщение и впервые не неслась всех спасать.

Ей было больно. Очень.

Потому что раньше картина была простой: есть любимая Настя и нелюбимая она. Несправедливо, обидно, но понятно. Теперь оказалось, что любви в этой системе вообще не было. Были роли. Настя — красивая кукла. Ира — удобная дочь.

И обе, каждая по-своему, до сих пор расплачивались.

На четвёртый день Ира позвонила Насте.

— Ты в Италию правда летишь?

— Да, — осторожно ответила та. — Уже купила билеты.

— А родителям что скажешь?

— Что буду у моря. Они всё равно отличат только пальму от тополя.

Ира неожиданно рассмеялась.

Сначала тихо. Потом сильнее. Настя тоже засмеялась в трубку.

Это был странный смех. Слёзы рядом стояли совсем близко, но всё равно стало легче.

— Слушай, — сказала Ира. — А как ты путёвку продала?

— У меня есть человек.

— У тебя на всё есть человек?

— Почти. А у тебя теперь есть я.

Ира молчала.

— Если хочешь, — добавила Настя уже тише.

Ира закрыла глаза.

— Хочу.

* * *

Они начали не сразу с любви.

Сначала — с практики.

Ира записалась к психологу. Взяла отпуск на неделю. Первые два дня спала так, будто отсыпалась за всё десятилетие. Потом ела нормальную горячую еду, гуляла, купила себе хорошую пижаму и впервые за долгое время не поехала в родительскую квартиру в воскресенье.

Мать сначала плакала. Потом обижалась. Потом кричала, что дочери совсем совесть потеряли.

Настя сказала:

— Мам, мы приедем в среду. Обе. На два часа. Если начнёшь спектакль про сердце — вызовем скорую и уедем.

Ира слушала это и не верила, что так можно.

Оказалось — можно.

Через месяц Настя улетела в Италию.

Ира вечером сидела дома с чаем, когда телефон запищал видеозвонком.

На экране появилась Настя — без макияжа почти, счастливая, в светлой рубашке, с ветром в волосах.

— Ир! Смотри!

Камера дрогнула, показала площадь, старые стены, кусок собора, голубей, уличного музыканта.

— Я сегодня три часа ходила по музею, — тараторила Настя. — Три часа! И никто не сказал, что мне пора переодеться, улыбнуться или втянуть живот. Я купила книгу про Караваджо, ужасно дорогую, но мне плевать. А ещё тут такие булочки, я сейчас умру от счастья.

Ира смотрела на неё и вдруг с изумлением поняла: вот она какая. Не мамина куколка. Не избалованная любимица. Живая, умная, смешная, быстрая, добрая. Родная.

— Ты классная, — сказала Ира неожиданно для себя.

Настя замолчала.

Потом улыбнулась так мягко, что Ира почувствовала ком в горле.

— Ты тоже.

Ира откинулась на спинку дивана.

За окном шёл дождь. На телефоне светилась Италия. Впереди было много сложного: разговоры, обиды, терапия, новые правила, родительские истерики, собственные привычки быть удобной.

Но впервые за много лет Ира чувствовала не одиночество.

У неё не было хороших родителей. Это уже не требовало доказательств.

Зато у неё, кажется, появилась сестра.

Автор: Алевтина Иванова