СКАНДАЛИЗА

Лиза уезжала.

Всё, больше никаких щей, пельменей или там «с конем по полю вдвоем».

Последняя капля — бухгалтер в Мневниках. Сказала, если Михельсонам не нравятся новые трубы, пусть катятся в свой Израиль, где им заменят кое-что еще.

Лиза велела ей заткнуться, пока она не написала ментам про ее балансы.

Но отчего бы и не свалить?

Поехала к маме на Пресню выяснять, не евреи ли они. Нет, Михельсоны — прибалты из немцев. А в паспорте у тебя что? Русская. То-то же. И как же дача, книга про жуков, магазин конфет без сахара?

Ну, нет, она не сдастся.

Лиза подняла контакты: Ицик Рабинович с кафедры биологии собирал документы и искал жену. Недорого.

В Бен-Гурионе ласково спросили, кто из них еврей. Лиза радостно ответила: они. И заодно объявила, что хочет сменить имя на Эстер Рабинович. Ее стали отговаривать. Тогда Лиза содрала с чиновника кипу и надела на себя. Вызвали охрану. Лиза заперлась в туалете и пригрозила уволить всех, включая начальника аэропорта.

В ульпане Лиза перебила учительницу и заявила, что они в гробу видели этот иврит. Пусть местные пока не поздно учат русский. Учительница ответила, что поздно: иврит старше русского на две тысячи лет.

Ицик мыл машины, убирал супермаркет, потом развозил овощи.

Энтомологи без иврита в Израиле не требовались, и Лиза пошла смотреть за ребенком. Тот сказал, что хочет в туалет, а Лиза не поняла, решила — хочет есть. Сварила котелок каши, ребенок обделался, Лизу выгнали.

Тогда она пошла мыть окна за пятьдесят шекелей в час. По рукам пошли цыпки, чесался живот. Лиза сняла все со счета, заплатила адвокату и проиграла суд своей фирме по уборке квартир.

Они развелись. Лиза написала в Интернет, что Израилю нужна реформа суда, отчего чуть не вступила в одну партию, но сдержалась.

Однажды — на пятом или шестом году — Лиза сидела с чашкой кофе на улице и услышала мужское пение. Оно доносилось из открытых окон синагоги.

Лиза вошла во двор, покрыв голову салфеткой из кафе. Из зала доносились голоса молящихся.

Мягкий свет окутал ее, слова проникали в сознание, как живая вода. И вдруг оказалось, что она понимает каждое слово.

Из синагоги Лиза вышла другим человеком.

Еще через полгода приехала мать и не узнала дочь.

Лиза чуть пополнела, почти перестала краситься. Ее по-прежнему возмущали мелочи жизни. Но теперь она говорила медленно, будто все время к чему-то прислушивалась. Или у кого-то спрашивала разрешения.

Лиза рассказала ей про синагогу.

Мать долго молчала.

Потом призналась, что когда-то в Москве спрятала семейный архив. Просто не хотела отпускать дочь.