Я НИКОГДА НЕ БРОШУ ДЕДУШКУ. ВСЕ ДУМАЛИ — ГОВОРИТ ТАК. НО Я НЕ ГОВОРИЛА

Когда умерла бабушка, дедушка сел у окна и больше не вставал.

Не в смысле буквально — он ходил, ел, иногда выходил в сад. Но взгляд у него был такой, как будто он уже частично там, где бабушка, и просто ждёт, когда можно будет окончательно.

Мне было семнадцать. Родители жили в городе, я жила с ними. Дедушка — в деревне, один.

— Надо его в дом престарелых, — сказала мама. — Мы не можем за ним следить.

— Я поеду к нему, — сказала я.

— Маша, у тебя школа.

— Летом. На всё лето.

Мама смотрела на меня с тем выражением, которое означало: говоришь сейчас, а через три дня домой попросишься.

Я поехала на три дня. Осталась на три месяца.

Деревня называлась Берёзово. Двадцать домов, половина нежилых. Продуктовая лавка по средам и пятницам. До ближайшего города — сорок километров.

Дедушка Иван Степанович поначалу гнал меня домой.

— Тебе учиться надо. Нечего тут со стариком сидеть.

— Я сижу не с стариком. Я сижу с тобой.

Он замолчал.

Первую неделю мы почти не разговаривали. Я готовила, убирала, поливала грядки — бабушка велела поливать, он не мог заставить себя. Он сидел у окна.

Потом однажды вечером я принесла ему чай и сказала:

— Дедушка, расскажи мне про бабушку. Как вы познакомились.

Он долго молчал. Я уже думала — не будет рассказывать.

— В сорок восьмом году, — сказал он. — Я вернулся с завода, она стояла у колодца.

Он рассказывал два часа.

Я не знала половины того, что он рассказывал. Не знала, что они поженились через три месяца знакомства, потому что война научила не откладывать. Не знала, что у них был ещё один сын — умер маленьким. Не знала, что дедушка однажды пешком шёл двадцать километров в метель, потому что бабушка заболела и нужно было лекарство.

— Зачем пешком? — спросила я.

— Машины не было. Лошадь сломала ногу. А она кашляла.

— И дошёл?

— Дошёл.

Он говорил про неё и постепенно оживал. Не весело — нет. Но живо. Как человек, который нашёл, что делать с болью: говорить о ней.

К августу он уже выходил в сад сам. Срывал помидоры, смотрел на огурцы. Один раз починил калитку — сказал, что скрипит невыносимо.

Мама звонила каждый день.

— Маша, тебе надо готовиться к школе.

— Я готовлюсь. Дедушка проверяет.

— Дедушка?

— У него семь классов, но он говорит, что этого достаточно для русского языка.

Мама рассмеялась — первый раз за всё лето.

В сентябре я всё-таки уехала. Дедушка провожал меня до автобуса.

— Ты приедешь? — спросил он.

— На каникулы. На все.

— Не надо на все. Езди к друзьям, гуляй.

— Дедушка.

— Что.

— Я приеду на все.

Он кивнул. Отвернулся. Я видела, как он вытер глаза.

Потом мы ехали в автобусе, и я смотрела в окно на берёзы и думала: вот оно как бывает. Семнадцать лет, а понимаешь что-то важное. Что некоторые люди — это всё. Что если уйти — потом не вернуть.

Дедушка прожил ещё шесть лет.

Я приезжала на все каникулы. Потом поступила в университет в соседнем городе — специально выбрала ближе, чтобы ездить чаще. Он спрашивал про учёбу, про друзей, про «этих твоих молодых людей» — с подозрением, но интересом.

Умер он в марте, тихо, во сне.

Я была там — приехала за неделю, что-то почувствовала.

Мы успели поговорить.

— Ты хорошая девочка, — сказал он. — Твоя бабка была бы рада.

— Это от неё, — сказала я. — Она тебя научила.

— Чему это?

— Что если любишь — идёшь пешком в метель. Я просто ездила на автобусе.

Он засмеялся — тихо, по-стариковски.

— Одно и то же, — сказал он.

Одно и то же.