Одна овца и трое соседей

О том, что Гена занял деньги у её родителей — триста пятьдесят тысяч, почти все накопления — и не отдал, Марина узнала на поминках. Мама умерла в феврале, а в марте тётка сказала за столом:

— Надеюсь, Генка долг вернёт. Шесть лет уже.

— Какой долг? — спросила Марина.

Тётка покосилась на неё и замолчала.

Потом был долгий разговор с отцом. Отец мял шапку, смотрел в сторону. Говорил: «Ты же знаешь, мы не хотели тебя расстраивать. Он обещал. Бизнес, говорил. Всё время обещал».

Гена, когда Марина пришла с этим к нему, сказал:

— Ты сама виновата. Зачем родители давали, я не просил.

Это было последнее, что он ей сказал как муж.

Деревня Ольховка досталась Марине от бабушки — маленький дом, огород, колодец. Гена говорил «продать и забыть», Марина не продала: не было сил заниматься, руки не доходили. Теперь руки дошли.

Она приехала в апреле. Деревня — сорок домов, поле, лес, дорога с колеями. Встретила её соседка Аксинья Фёдоровна — женщина лет шестидесяти пяти, с взглядом человека, который уже видел всякое.

— Одна едешь?

— Одна.

— От мужа?

— От жизни.

— Понятно, — сказала Аксинья Фёдоровна. — У нас тут тихо.

Дом был сырой после зимы, но крепкий. Марина растопила печь, открыла окна, вымыла полы. Соседка с другой стороны — Людмила Захаровна — принесла хлеб и банку варенья. Третий сосед, Степан Фомич, заглянул через забор и спросил, не нужна ли какая помощь.

— Пока справляюсь, — сказала Марина.

Она справлялась. Но потом во двор пришла овца.

Просто пришла — через дырку в заборе, которую Марина ещё не починила. Постояла посреди двора, посмотрела на неё с видом человека, которого всё это не особенно касается, и начала жевать траву у крыльца.

— Ты откуда? — сказала Марина.

Овца ответила «ммэ» и продолжила жевать.

Хозяин нашёлся к вечеру — пришёл сам, смущённый. Звали его Николай Петрович, жил через три дома. Вдовец, держал небольшое хозяйство.

— Извините. Забор у меня прохудился. Она везде лезет, — он покосился на овцу. — Клавдия, домой.

Клавдия посмотрела на него без особого энтузиазма.

— Ничего страшного, — сказала Марина. — Клавдия — это имя?

— Ну, как-то прижилось. — Николай Петрович чуть смутился. — Жена называла. Жена у меня три года как умерла.

— Простите.

— Бывает. — Он потоптался. — Вы надолго в деревню?

— Не знаю ещё.

Клавдия появлялась каждые два-три дня — Николай Петрович объяснял, что починил забор, но она умная: нашла другую дырку. Марина перестала её выгонять. Клавдия ела траву, смотрела на мир спокойно и, кажется, была убеждена, что всё идёт правильно.

Николай Петрович приходил «забирать» — и как-то незаметно задерживался. Помог поправить крыльцо, которое просело. Починил калитку. Раз сидели пили чай, и он рассказал про жену — как она болела три года, как он за ней ухаживал, как остался один. Рассказал без жалобы — просто рассказал.

— А вы? — спросил он.

Марина рассказала про долг. Не весь — главное. Он слушал, не перебивал.

— Шесть лет скрывал?

— Шесть.

— Они бы и дальше скрывали, — сказал он. — Думали — ради тебя. А на самом деле — ради себя. Чтобы не видеть, как тебе больно.

— Вы психолог? — спросила Марина.

— Нет. Просто прожил.

Аксинья Фёдоровна наблюдала всё это из-за своего забора с видом женщины, которая и так всё знала с самого начала. Иногда говорила соседкам:

— Хорошая она. Только осторожная слишком.

— Это не плохо, — отвечала Людмила Захаровна.

— Не плохо. Но Петровичу-то одному тоже несладко.

Клавдия продолжала ходить в гости. К осени дырку в заборе Марина починила, но Николай Петрович и так уже заходил — просто так, по-соседски.

Гена звонил дважды. Марина не брала трубку.

Отцу она позвонила сама:

— Пап, долг с Гены я взыщу через суд. Ты не думай об этом, это теперь моё.

— Маринка…

— Всё хорошо, пап. Правда.

Это было правдой.