Где-то теряется дыхание

Звонок раздался во время совещания, и Настя машинально сбросила его. Перезвонила только в обед, в туалетной кабинке, потому что голос вдруг дрогнул, и плакать перед коллегами не хотелось. Незнакомый номер — наверное, банк, подумала она сначала.

— Анастасия Витальевна? Это из больницы. У вашей мамы… инсульт. Она в реанимации, в Озёрске.

Озёрск. Слово, которое Настя не произносила вслух три года.

В самолёте она считала: три года не приезжала, два года почти не звонила, год назад мама сама перестала звонить первой. С тех пор как Настя сказала по телефону: «Мам, я не вернусь сюда жить, и хватит мне это предлагать», — между ними легла тишина, в которую обе боялись первой бросить камень.

Озёрск встретил её запахом креозота с путей и обшарпанной вывеской «Аптека». Маму она нашла подключённой к аппаратам, с половиной лица, застывшей в неподвижности, с правой рукой, которая иногда чуть подрагивала, будто хотела что-то нащупать.

— Восстановление возможно, — сказал врач, — но долгое. Речь, скорее всего, частично вернётся. Движение — под вопросом. Нужен постоянный уход.

Постоянный уход. У Насти была квартира в Москве, кредит за неё, должность менеджера в логистической компании, от которой зависело почти всё, и отпуск, который заканчивался через неделю.

Она взяла отпуск без содержания на месяц. Через месяц поняла, что месяца не хватит. 

Дом, в котором она выросла, оказался меньше, чем в воспоминаниях, и куда более запущенным: мама давно справлялась одна, и многое откладывала на «потом». Сосед по лестничной клетке, Гена — тот самый Гена, который когда-то в девятом классе подарил ей букет ромашек и получил от всего класса прозвище «жених», — встретил её во дворе с тачкой, полной досок.

— Настюх, ты? Ну ничего себе. — Он отёр лоб рукавом. — Слыхал про Валентину Сергеевну. Если чего — я тут, рядом.

— Спасибо, мы справимся, — сказала она суше, чем хотела, и сама не поняла, зачем.

Справиться оказалось не так-то просто. Деньги утекали быстрее, чем приходили: лекарства, особый матрас, специалист по восстановлению речи, который п риезжал из области раз в неделю. Сбережения, которые в Москве казались надёжной подушкой, истончились до прозрачности за два месяца. Настя продала почти не носившуюся шубу и кольцо, которое подарил бывший муж — единственное, что напоминало о коротком, неудачном браке.

Гена появлялся почти каждый день — то починить кран, то привезти на своей машине врача, то просто посидеть с мамой полчаса, чтобы Настя могла выйти подышать. Он не спрашивал, надолго она тут. Не намекал, что в Москве у неё, наверное, какая-то другая, важная жизнь. Просто был рядом, обыденно, без всякой позы.

— Зря я тебе тогда грубо ответила, — сказала она однажды, когда он чинил полку в кухне.

— Когда?

— В девятом классе. С ромашками.

Гена засмеялся, не оборачиваясь.

— Было дело. Зато характер закалился.

Маме становилось лучше — медленно, мучительно, по сантиметру. Сначала она научилась чуть двигать правой рукой. Потом — произносить отдельные слова, скомканные, но узнаваемые. Однажды утром она сказала ясно, хоть и с трудом: «На-стя… прости…» — и Настя, всю жизнь ждавшая этого слова от матери, вдруг поняла, что не нужно оно ей уже так остро, как раньше. Нужнее было — быть рядом.

Через четыре месяца позвонила бывшая коллега, Лариса.

— Настюш, у нас тут проект освобождается, помнишь тот, международный, о котором ты мечтала? Шефу нужен человек, который умеет с людьми и с цифрами. Я тебя порекомендовала. Зарплата — закроешь все долги в полгода.

Настя стояла у окна, глядя на мамин двор, на Гену, который во дворе учил соседского мальчишку забивать гвозди. Цифра, которую назвала Лариса, была спасением — буквально. На эти деньги можно было взять сиделку с медицинским образованием, оплатить реабилитационный центр, дышать свободно.

— Я подумаю, — сказала она и тут же поняла, что уже решила.

Объяснить Гене оказалось мучительно. Он слушал, не перебивая, и кивал так спокойно, что хотелось закричать.

— Поезжай, — сказал он просто. — Тебе нужно. С Валентиной Сергеевной разберёмся, не первый день знакомы.

— Ты не обижен?

— А чего обижаться. Жизнь у тебя там. — Он улыбнулся, но как-то невесело. — Я подсоблю, пока ты не устроишься. Не переживай.

В нём не было ни капли эгоизма, и это, как ни странно, ранило сильнее любых упрёков.

Билет был на вечерний рейс. Настя зашла попрощаться к матери. Та смотрела на неё внимательно, медленно сжала её ладонь здоровой рукой.

— Ра-бо-та? — спросила.

— Да, мам. Хорошая работа. Я буду присылать деньги, найму тебе сиделку получше.

Мама помолчала, потом сказала с трудом, по слову:

— Ты… как я… бе-жишь…

Настя вздрогнула. Хотела возразить — и не нашла слов.

В аэропорту, доставая паспорт, она зацепилась пальцами за что-то на дне сумки — твёрдое, прямоугольное. Старая мамина шкатулка для рукоделия, которую Настя машинально сунула в сумку ещё в первый день, когда искала в доме хоть что-то знакомое, и забыла там. Она открыла крышку, ожидая увидеть пуговицы и нитки.

Внутри лежала пачка перевязанных лентой писем — её, Настины, школьные, из лагеря, из первого студенческого года, все до единого. И фотография: молодая мама, смеющаяся, с растрёпанными волосами, держит на руках совсем маленькую Настю и смотрит на неё так, будто весь мир сошёлся в этом ребёнке.

Настя не помнила этого взгляда. Она помнила строгую, усталую, всегда правую маму. Но вот она — другая. На обороте фотографии выцветшими чернилами было написано: «Доченька моя. Лучшее, что у меня есть».

Объявили посадку. Настя стояла у стойки регистрации с фотографией в руках, и людской поток обходил её, как камень в реке.

Она развернулась и пошла к выходу.

Гена открыл дверь не сразу — видно, укладывал маму. Увидев Настю с сумкой на плече, он не удивился, только спросил тихо:

— Забыла что-то?

— Да, — сказала она. — Забыла сказать, что мне нужно остаться. Не из-за мамы. Из-за тебя тоже.

Он молча притянул её к себе, неловко, через сумку и дверной косяк.

— Ну и слава богу, — сказал он в её волосы. — А то я уже не знал, как при Валентине Сергеевне твой отъезд изображать радостно.

Работу в Москве она не взяла. Лариса обиделась на неделю, потом простила. Мама через год начала ходить с тростью, говорить почти свободно и каждый вечер, когда Настя и Гена приходили её кормить, смотрела на них с тем самым взглядом со старой фотографии — будто весь мир наконец сошёлся в нужной точке.