Ключи от чужого дома

Директор школы Вера Алексеевна Орлова никогда не давала повода для слухов. Тридцать лет руководила школой, и за тридцать лет не было ни одного скандала — ни рабочего, ни личного. Строгая, безупречная, одинокая. Всё по линейке.

Учитель физики Громов пришёл к ней в кабинет в феврале, когда до конца рабочего дня оставался час. Сел, положил на стол заявление об уходе.

— Что случилось? — спросила Вера Алексеевна, не прикасаясь к бумаге.

— Развожусь. Квартира её, я там лишний. Искать жильё, при этом работать… Лучше уйду, поеду к матери в Тамбов, переберусь.

— В Тамбов незачем. — Вера Алексеевна помолчала. — У меня есть дом. В деревне, сто двадцать километров. Пустой. Мать умерла два года назад, я туда не ездила с тех пор. Дом крепкий, но запущенный.

Громов смотрел на неё с удивлением.

— Вера Алексеевна, я не могу…

— Я не прошу вас ничего не мочь. Я предлагаю вариант. Заявление не подписываю. Берите ключи, езжайте, приведите дом в порядок — это за жильё. Вернётесь через месяц, если захотите.

Заявление она убрала в ящик стола.

Громов уехал в пятницу вечером. Дом оказался именно таким, как она сказала: крепкий, но нетопленый, нежилой — запах старого дерева и закрытых ставень. В чулане — инструменты. На кухне — старая утварь, эмалированные кастрюли, деревянные ложки, половники. На подоконнике засохший цветок в горшке.

Он протопил печь, вымыл полы, открыл ставни. Починил крыльцо — доска прогнила, опасно. Нашёл в сарае краску, обновил наличники. Деревня была маленькая, соседи немолодые — смотрели с интересом, но не лезли.

Через три недели Вера Алексеевна приехала в субботу. Припарковалась у ворот, вышла. Смотрела на дом долго — наличники ярко-голубые, ступени новые, на крыльце банка с геранью.

Герань была из маминого горшка — Громов пересадил, полил, она ожила.

Вера Алексеевна вошла во двор. Громов вышел на крыльцо в рабочей одежде, смутился.

— Здравствуйте. Я не знал, что вы приедете.

— Я и сама не знала.

Она стояла у порога и смотрела на дом. Всё было узнаваемым и незнакомым одновременно — мамины вещи на своих местах, но чисто, живо, обитаемо. Дом не пустовал. Дом дышал.

— Герань, — сказала она.

— Она не совсем засохла. Корни живые. Я полил.

— Мама её очень любила.

Громов молчал.

— Можно зайти? — спросила Вера Алексеевна у него — у него, хотя это был её дом.

— Конечно.

Они пили чай на кухне. Громов рассказал про дом — что починил, что ещё надо. Вера Алексеевна слушала и смотрела на мамины ложки на гвоздике у печи. Они всегда там висели.

— Вы не жалеете, что дали ключи? — спросил Громов.

— Нет. Я рада, что дом живёт.

— Я когда уеду — закрою, конечно.

— Когда уедете — скажете. Не торопитесь.

Она вернулась домой поздно. Долго сидела на кухне, думала. Потом достала телефон и написала короткое сообщение: «Приеду в следующую субботу. Привезу варенье. Мама его сама варила».

Ответ пришёл быстро: «Буду».

Вера Алексеевна закрыла телефон. Подумала: надо же. Тридцать лет всё по линейке. И вдруг — ключи от чужого дома. От своего дома. От одного и того же дома.