Право на себя

Людмиле Сергеевне было шестьдесят три, и последние полгода она ненавидела зеркала.

Не все. Зеркало в прихожей ещё можно было обмануть шарфом, хорошей помадой и быстрым взглядом сбоку. Зеркало в ванной было беспощаднее. Утром, при холодном свете, оно показывало шею, веки, складки у губ, руки с выступившими венами и седину, которую уже надоело красить.

Седина, кстати, была красивая. Густая, серебристая, почти театральная. Но Людмила Сергеевна всё равно злилась.

Она всю жизнь любила одеваться.

В двадцать носила широкие индийские юбки, в тридцать — мужские пиджаки с брошами, в сорок — длинные серьги, грубые ботинки и платья так, будто собиралась то ли на выставку, то ли сбежать с цыганским табором. В пятьдесят открыла для себя марокканские кафтаны, японские кимоно и крупные кольца из серебра.

Она писала эссе, вела маленькую колонку о путешествиях и культуре, читала лекции в библиотеке, собирала керамику, знала рецепты пяти видов плова и могла часами рассказывать, почему в узбекской вышивке гранат похож на маленькое солнце.

Внутри у неё всё было живое. Шумное. Любопытное.

А снаружи вдруг началось предательство.

Одежда, которая раньше делала её необычной, теперь временами выглядела на ней странно. Яркая помада подчёркивала усталость. Крупные серьги тянули вниз лицо. Волосы, если распустить, казались тяжёлыми и неукротимыми. Если убрать — она начинала походить на собственную строгую тётку из семейного альбома.

— Мне надо придумать себя заново, — сказала она однажды мужу.

Виктор поднял глаза от газеты.

— Зачем? Ты и так нормальная.

Людмила Сергеевна вздохнула.

Слово «нормальная» в его устах было ласковым, но звучало как крышка на кастрюле.

Она устроила себе шопинг.

Купила длинную юбку цвета спелой сливы, свободную белую рубашку, широкий ремень, очки в толстой тёмной оправе и браслеты, которые звенели на руке, как маленький базар в жарком городе. Дома встала перед зеркалом, заколола седые волосы, потом распустила, потом заплела в низкую косу.

И вдруг увидела что-то.

Не девочку. Не прежнюю себя. Другую себя. Сильную, странную, красивую, немного колдовскую.

Она вышла к семье в гостиную.

Как раз приехали дочь Алина с мужем и сын Павел с невесткой. Внуки играли на ковре.

— Ну? — Людмила Сергеевна повернулась. — Как вам?

Алина сначала улыбнулась, потом улыбка стала осторожной.

— Мам, юбка красивая.

— И всё?

Павел почесал затылок.

— Ма, ты только не обижайся…

Вот с этой фразы всегда начинались семейные кирпичи по голове.

— Мне кажется, это немного… слишком.

— Что слишком?

Невестка опустила глаза в чай.

Виктор кашлянул:

— Люд, ну ты у нас всегда была огонь-женщина, это понятно. Но всё-таки возраст. Надо же как-то…

— Как?

— Достойнее, что ли, — сказал Павел. — А то выглядит, будто ты молодишься.

Алина тихо добавила:

— Мам, старость же не обманешь. И не надо. Ты красивая по-своему.

«По-своему» ударило больнее всего.

Людмила Сергеевна стояла в своей сливовой юбке, с браслетами на запястье, с косой через плечо и чувствовала, как всё внутри медленно сдувается.

— Понятно, — сказала она.

— Мам, мы же любя.

— Конечно.

Она ушла в спальню, сняла браслеты, положила их на туалетный столик. Они звякнули весело и неуместно.

Вечером, когда все разъехались, Людмила Сергеевна долго сидела у окна. Виктор вошёл, постоял за спиной.

— Ты обиделась?

— Да.

Он помолчал.

— Мы не хотели.

— Знаю.

— Просто смешно немного, Люд. Ты в этих браслетах как гадалка.

— А может, я хочу быть гадалкой.

— Ну перестань.

Она не перестала.

Ночью ей приснилось, что она идёт по длинному коридору в поликлинике. На стенах висят таблички: «Кардиолог», «Невролог», «Огород», «Внуки», «Смирение». В конце коридора — кладбищенская калитка, а возле неё вежливая женщина в сером кардигане говорит: «Вам сюда, по возрасту».

Людмила Сергеевна проснулась злая.

— Нет уж, — сказала она в темноту.

* * *

На следующий день она полезла на верхнюю полку за старой коробкой с книгами и чуть не уронила себе на голову Хемингуэя.

Томик был потёртый, с фотографией на обложке: старик с белой бородой, крепкий, загорелый, с таким взглядом, будто сейчас или выпьет, или подерётся, или пойдёт смотреть на море. А лучше всё сразу.

Людмила Сергеевна села прямо на пол.

— Ну здравствуй, Эрнест, — сказала она.

Она перечитала «Праздник, который всегда с тобой», потом долго смотрела на фотографии Хемингуэя в старости. Морщины, борода, тяжёлое лицо, глаза живые до невозможности. Никакого аккуратного растворения в возрасте. Никакой просьбы к миру: «простите, я ещё тут».

Он был старый. И весь — жизнь.

Людмила Сергеевна закрыла книгу, встала, открыла ноутбук и купила тур в Марокко.

Виктор вечером сказал:

— Одна?

— Одна.

— Люда, ты с ума сошла?

— Возможно. Но билет уже куплен.

Алина по телефону почти плакала:

— Мам, ну зачем тебе Марокко? Там жарко, шумно, опасно!

— Отлично.

— Ты хоть группу взяла?

— Взяла.

— Господи, мама…

— Господь сейчас занят, Алин. Я сама.

В аэропорт она поехала в сливовой юбке, белой рубашке, с седой косой, в тёмных очках и с больной спиной, которая напомнила о себе у стойки регистрации.

— Даже ты со мной, старая гадина, — сказала она спине. — Летим.

* * *

Марракеш встретил её жаром, охрой стен, мятным чаем, шумом мотороллеров и запахом специй.

Город не пытался быть удобным. Он сразу навалился всем собой: криками торговцев, красными коврами, медными лампами, апельсинами, пыльными улочками, кошками, узорами на плитке, синими дверями, руками, голосами, солнцем.

Людмила Сергеевна устала через два часа.

И была счастлива.

В группе оказался молодой парень лет двадцати восьми по имени Рома. Сначала она решила, что он блогер: тонкий, быстрый, с серьгой в ухе, в белой рубашке навыпуск и с внимательным взглядом. Потом выяснилось, что он стилист.

— Я сопровождаю подругу, — объяснил он. — Она боится летать. А я боюсь плохих цветовых сочетаний, так что у нас взаимная поддержка.

Людмила Сергеевна засмеялась. Рома тут же посмотрел на неё с интересом.

— Простите, можно личное?

— В моём возрасте можно почти всё.

— У вас потрясающий типаж.

Она фыркнула.

— Осторожно, молодой человек. Я дома за такие слова почти получила семейный выговор.

— За типаж?

— За юбку. За браслеты. За попытку не сдаться в архив.

Рома оглядел её: косу, очки, свободную рубашку, кольца.

— Да они просто испугались.

— Чего?

— Что вы не собираетесь удобно стареть.

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы сейчас предложите развестись, купить мотоцикл и сбежать в закат?

— Мотоцикл не всем идёт. А развод — это личное. Но жить для себя и выглядеть так, как хочется, можно в любые годы.

— Вот так просто?

— Нет, конечно. Но начинать всё равно надо с юбки.

На следующий день Рома повёл её на рынок.

— Вы уже почти всю работу сделали, — сказал он, перебирая ткани. — Надо только собрать это в систему.

Она примеряла длинный тёмно-синий кафтан, потом свободные льняные брюки, потом рубашку цвета песка. Рома выбрал ей очки — крупные, с дымчатыми стёклами. Нашёл серебряные браслеты, не блестящие, а тёмные, будто их доставали из сундука караванщика. Купил за её же деньги кольцо с бирюзой, хотя торговец сначала назвал цену, за которую можно было купить небольшого верблюда.

— У вас получится образ женщины, которая знает, где спрятан яд, но предлагает чай, — сказал Рома.

— Прекрасно. Всю жизнь к этому шла.

Люди делали ей комплименты.

Продавец ковров назвал её «мадам с глазами художницы». Француженка из группы сказала, что её седая коса великолепна. Пожилой марокканец у лавки с керамикой приложил руку к груди и сказал по-английски: «Beautiful lady».

Людмила Сергеевна вечером смотрела на себя в зеркале гостиничного номера.

Седая коса. Тёмные очки. Свободная рубашка. Длинная юбка. Браслеты. Морщины. Живой рот. Уставшие ноги. Солнце на коже. Больная спина, конечно, тоже тут, куда без неё.

И вдруг всё соединилось.

Она не стала моложе. Но не стала и аккуратной пожилой дамой в пастельном шарфике.

Она стала собой, которая дошла до шестьдесят трёх лет и взяла с собой всё: девочку с индийскими юбками, женщину в мужском пиджаке, мать, любовницу, писательницу, упрямую путешественницу, усталую жену, читательницу Хемингуэя, городскую ведьму с таблетками от спины в косметичке.

* * *

Людмила Сергеевна сидела на крыше риада, пила мятный чай и смотрела, как Марракеш темнеет.

Город не успокаивался. Он будто вообще не знал такого слова. Внизу всё ещё кричали торговцы, гудели мотороллеры, хлопали двери, смеялись люди, где-то пела женщина, пахло пылью, апельсинами, жареным мясом, кожей и горячими камнями.

Рома сидел рядом, вытянув ноги, и листал фотографии на телефоне.

— Вот эта — бомба, — сказал он. — Смотрите.

На фото Людмила Сергеевна стояла у синей двери: седая коса через плечо, тёмные очки, длинная юбка цвета гранатовой кожуры, свободная белая рубашка, браслеты на запястье. Лицо усталое от жары, счастливое, живое.

— Господи, — сказала она. — Какая ведьма.

— Городская, — уточнил Рома. — С международной практикой.

Она рассмеялась.

Телефон завибрировал.

Семейный чат.

Алина:

«Мам, ну ты серьёзно? Эти очки какие-то слишком молодёжные».

Павел:

«Ма, ты выглядишь ярко, но странно. Может, без этих браслетов?»

Невестка поставила аккуратное сердечко, что было хуже любого комментария.

Людмила Сергеевна посмотрела на экран, допила чай и убрала телефон.

— Семья? — спросил Рома.

— Семья, — сказала она. — Перебьётся.

Он улыбнулся.

— Сильное заявление.

— Я тоже сильная женщина. Просто иногда забывала, потому что у меня муж, дети, внуки и ортопед по четвергам. Но я всё ещё отдельный человек. Удивительно, правда?

— Поразительно, — серьёзно сказал Рома.

— Продолжат давить — и правда уйду куда-нибудь. Не в закат, конечно. У меня спина. Но в хорошую гостиницу с лифтом — запросто.

Рома расхохотался.

Вечером, уже в номере, она получила аудио от Виктора.

Сначала хотела не открывать. Сидела на кровати в рубашке, босая, с тяжёлыми серебряными браслетами на тумбочке. Потом всё-таки нажала.

Виктор кашлянул в записи.

— Люд… я тут. В общем. Прости меня.

Пауза.

Она услышала, как он ходит по кухне. Скрипнула половица. Щёлкнула зажигалка, хотя он бросил курить семь лет назад и теперь щёлкал ею просто от нервов.

— Я наговорил ерунды. Про «достойно», про возраст. Сам слышу, как звучит. Мерзко звучит.

Снова пауза.

— Я думал сегодня весь день. И понял, что, наверное, рядом с тобой мне приходится думать и о себе. Ты такая… чёрт, Люда. Ты яркая. Красивая. Даже стареешь так, что жить хочется. А я? Я дотягиваю до такой женщины? Я боюсь, что не дотягиваю. Вот и сказал глупость. Будто если тебя приглушить, мне спокойнее будет. А ты не должна быть приглушённой. Никем. Тем более мной.

Людмила Сергеевна закрыла глаза.

— Короче, любимая. Носи что хочешь. Ты красавица. Своему Роме скажи, что я вообще-то занимался самбо, так что пусть там сильно хвост не распускает. А лучше пусть мне тоже что-нибудь подберёт, чтобы мы сочетались. Только без юбки. Хотя… ладно, это обсудим.

Она расхохоталась так громко, что за стеной кто-то стукнул.

— Простите! — крикнула она и снова засмеялась.

Потом записала ответ:

— Витя, Роме передам, что ты самбист. Он испугается и немедленно подберёт мужественную рубашку. Насчёт юбки не зарекайтесь. Я возвращаюсь через три дня. Встречайте красиво.

Отправила.

Через минуту пришло:

«Я тебя люблю, прекрасная женщина».

Она улыбнулась.

Дети на следующий день снова написали. Осторожно, обиженно, с этим семейным недоумением: как это мама вдруг перестала согласовывать себя с общим вкусом.

Людмила Сергеевна ответила коротко:

«Я вас люблю. Одежду обсуждать больше не буду».

И всё.

На обратном пути она купила ещё одно кольцо. Огромное, с мутным синим камнем, совершенно непрактичное.

Хемингуэй с обложки в её сумке смотрел на неё так, будто всё понимал.

— Вот именно, Эрнест, — сказала она ему в аэропорту. — Ползти на кладбище отменяется. У нас ещё дела.

Автор: Ирина Илларионова