Зинаида и старый козёл

О том, что муж взял кредит на триста тысяч и подписал её поручителем, Зина узнала от сотрудника банка — тот позвонил в четверг утром, пока она ехала на работу, и очень вежливо объяснил, что просрочка уже три месяца и теперь она несёт солидарную ответственность.

— Какой кредит? — сказала Зина.

— Потребительский, от ноября прошлого года. Ваша подпись стоит в договоре, Зинаида Николаевна.

— Покажите договор.

Подпись и правда была её. Не её, но её — Сашка как-то отдал ей кучу бумаг на подпись, говорил «для работы, срочно, потом объясню», она и подписала, не читая. Дура. Дура, дура, дура.

Сашку она не спрашивала. Зачем — он скажет «ничего страшного» и «разберёмся» и «ну ты же знаешь, как бывает». Она знала, как бывает: он брал, не говорил, она узнавала от чужих людей, он говорил «разберёмся» — и они разбирались за её счёт.

Три дня она складывала вещи. На четвёртый погрузила всё в машину и уехала в Полянки — деревня в ста двадцати километрах, там стоял дом её тётки Нюры, умершей два года назад. Дом перешёл Зине по наследству, Сашка говорил «продать надо, только возня одна», Зина не продала — что-то удержало.

В Полянках её встретил запах навоза, грязная дорога и соседка Матрёна Васильевна, которая смотрела из-за забора с выражением, означавшим полную осведомлённость о чужих делах.

— Насовсем? — спросила Матрёна Васильевна.

— Пока не знаю.

— От мужа?

— От ситуации, — сказала Зина.

— Ясно, — сказала Матрёна Васильевна тоном, означавшим, что всё ей и так было ясно.

Дом был холодный, пахло старым деревом и мышами. Зина протопила печь, распаковала сумки, легла спать не раздеваясь и проснулась от странного звука — кто-то бил в ворота.

Она вышла в чём была. За воротами стоял козёл — большой, серый, с кривым рогом и видом человека, которому всё надоело. Он посмотрел на неё и снова ударил рогом в доску.

— Ты откуда взялся?

Козёл не ответил. Зашёл во двор и огляделся с хозяйским видом.

Матрёна Васильевна через забор объяснила, что это Борька, козёл соседа Пал Семёныча, вечно ходит где попало.

Пал Семёныч пришёл к вечеру. Мужчина лет сорока пяти, худой, с виноватым видом.

— Извините. Он у меня сбегает постоянно. Я верёвку чинил, а он — раз.

— Ничего страшного. Он тихий.

— Это он с виду. — Пал Семёныч покосился на Борьку, который жевал тётину герань. — Борис, прекрати.

Борька жевал.

Она пригласила соседа чаю выпить — просто так, не от одиночества, ну, может, немного от одиночества. Пал Семёныч сидел за столом аккуратно, говорил мало, зато слушал хорошо. Зина рассказала про кредит — не всё, главное. Он слушал, не перебивал, не давал советов.

— Сами так? — спросила она. — Или жена?

— Жена ушла. Три года назад. Нашла человека с деньгами — я тогда потерял работу, год без зарплаты. Говорила: «Ты не умеешь зарабатывать». Ушла к тому, кто умеет.

— И как?

— Да привык. Борька вот остался. — Он чуть улыбнулся. — Борька ни к кому не уходит.

Борька действительно никуда не уходил. Через неделю Зина поняла, что он приходит к ней каждое утро сам — Пал Семёныч говорил «сбегает», но верёвку, кажется, уже не очень старательно чинил.

Матрёна Васильевна при каждом удобном случае смотрела с интонацией: «городская, не удержала мужика, теперь с козлом якшается». Зина сделала вид, что не замечает. Огород, печь, Борька, Пал Семёныч с вечерним чаем — жизнь как-то устроилась сама.

Банк она закрыла через год: продала городскую машину, взяла подработку в районном центре, платила. Сашка звонил несколько раз — она не брала трубку.

Матрёна Васильевна у забора уже не смотрела с прищуром. Кивала.

— Справная баба оказалась, — сказала она как-то Пал Семёнычу, думая, что Зина не слышит.

Борька жил у Зины во дворе официально. Пал Семёныч приходил его навещать каждый день. Иногда оставался на ужин.