ОНА ВЗЯЛА К СЕБЕ СОСЕДКУ-СТАРУШКУ, КОГДА ТУ ВЫГНАЛИ ДЕТИ. ЧЕРЕЗ ГОД ТА СКАЗАЛА ЕЙ КОЕ-ЧТО. РИТА НЕ ОЖИДАЛА

Когда Рита увидела Нину Фёдоровну в подъезде с чемоданом, она сначала подумала — едет куда-то.

Потом увидела лицо.

— Нина Фёдоровна, что случилось?

Старушка стояла у лифта. Ей было восемьдесят один год. Чемодан был старый, кожаный, и, судя по всему, в нём было всё её имущество.

— Ничего, Риточка, — сказала она своим обычным ровным голосом. — Сын попросил освободить квартиру. Снимать собирается.

— Куда же вы?

— Не знаю ещё. Может, в пансионат посмотрю какой.

Рите было тридцать восемь. Она жила одна — развелась два года назад, детей не было. Квартира двухкомнатная, вторая комната пустая.

— Пойдёмте ко мне, — сказала Рита.

— Что вы, я не могу.

— Пойдёмте. Я чай поставлю.

Нина Фёдоровна прожила у Риты. Сначала временно, потом временное стало постоянным. Рита не пожалела — старушка оказалась тихой, аккуратной, умела печь такой хлеб, что в подъезде нюхали и спрашивали откуда запах.

Иногда они вечерами пили чай и разговаривали.

Нина Фёдоровна никогда не жаловалась на сына. Говорила про других — про соседей, про птиц за окном, про телевизор. Про сына — молчала.

Однажды Рита пришла домой расстроенная. Не сложилось на работе — несправедливо, обидно. Она рассказала Нине Фёдоровне, ожидая сочувствия.

Та слушала внимательно. Потом сказала:

— Риточка, можно я вам кое-что расскажу? Не по теме, но важное.

— Конечно.

— Я в вашем возрасте тоже очень обижалась. На всё. На мужа, на работу, на соседей. Помню, переживала из-за одной истории на службе — меня обошли с премией, несправедливо. Я три месяца ходила злая. Три месяца! А потом подруга спросила: «Нина, что тебе дали эти три месяца злости?» Я подумала — ничего. Только морщины добавились.

— И что вы сделали?

— Перестала. Отпустила. Не потому что смирилась — а потому что поняла: злость дорого стоит. Платишь своим временем, своим здоровьем, своим настроением. А тот, кто тебя обидел, живёт себе спокойно и тебя не вспоминает.

Рита молчала.

— Вы думаете, я не обиделась на сына? — тихо продолжала Нина Фёдоровна. — Обиделась. Страшно. Ночами не спала. Потом спросила себя: а что даст мне эта обида? Он вернётся? Нет. Квартира вернётся? Нет. А что будет? Буду умирать в злобе. Вот и всё.

— И вы простили?

— Простила — громкое слово. Отпустила. Это разное. Прощение — для него. Отпустить — для себя.

Рита смотрела на неё.

— Нина Фёдоровна, вы не жалеете, что так прожили жизнь? Что терпели, прощали, отпускали?

Старушка улыбнулась.

— Знаете, что я поняла к восьмидесяти одному? Я помню только хорошее. Понимаете? Когда вспоминаю жизнь — вижу хорошее. Мужа помню добрым, хотя всяко было. Сына помню маленьким, когда он прибегал ко мне с разбитой коленкой. Работу помню с теми, кто был добр. Злое забылось само. — Она взяла чашку  — Может, это и есть главная мудрость. Не копить злое. Тогда к концу жизни есть что вспомнить.

Рита сидела и думала о своей обиде на работе. Маленькой, в общем-то, истории.

— Спасибо, — сказала она.

— За что? — удивилась Нина Фёдоровна.

— За то, что рассказали.

Старушка отмахнулась.

— Хотите ещё чаю?

Нина Фёдоровна прожила у Риты ещё два года. Умерла тихо, во сне — именно так, как хотела.

Перед смертью она попросила Риту:

— Если найдёте в чемодане конверт с моим именем — возьмите себе. Это я давно отложила. На случай, если встречу хорошего человека и захочу сказать спасибо.

В конверте была брошь — старинная, перламутровая. И записка: «Риточка, вы дали мне два года достоинства. Это дороже любой квартиры».

Рита носит эту брошь.

Каждый раз, когда хочется обидеться на что-то несправедливое — надевает её и вспоминает: злое забывается само. Надо только не мешать.