Кот портил обувь, не давал спать и мстил хозяйке. Пока не попал к подруге

Андрея не стало в июне. Скорая приехала через сорок минут, врач сказал «обширный, не довезли бы и быстрее». Вера прилетела на похороны и через неделю улетела обратно к мужу и двойняшкам в Калининград. Звонила сначала по воскресеньям, потом раз в две недели, потом по большим праздникам.

Через год Лариса приехала с переноской:

– Вер, открывай. У соседки прибился, забирать некуда. Я тебя знаю, ты будешь говорить нет, поэтому я говорить не буду. Корми, и всё.

Кот был тощий, рыжий, с белым подбородком и хвостом, который не дорос. Сидел на табурете и смотрел в одну точку. Вера назвала его Тишей, потому что он не мяукал первые дни вообще.

Купила в зоомагазине всё, что посоветовала девушка на кассе. Премиум-корм в красном пакете. Лоток с решёткой и крышкой. Две металлические миски на резиновых ножках. Мячик с бубенцом.

Первые месяцы Тиша вёл себя как картинка. Ел, спал на тёплом, мимо лотка не ходил. Лариса звонила, спрашивала:

– Не мешает?

Вера отвечала:

– Не мешает. В трубке слышалось, как Лариса улыбается.

А потом он начал чудить.

Вера этот звук уже отличала от всех остальных кошачьих звуков на свете.

Она прошлёпала босиком, на ходу заматываясь в халат. Лампочка в прихожей перегорела ещё в среду, теперь свет шёл только из окна кухни, голубоватый, мёртвый. Тиша сидел у обувной полки. Не лежал. Сидел, поджав передние лапы, выгнув спину чашкой, и тихо тянул своё «м-мяу» в стену.

– Ну что? Что тебе?

Вера присела на корточки.

Запах ударил снизу, едкий, узнаваемый. Она опустила взгляд. На правой туфле, на бежевой замше, у самого носка, расплылось тёмное пятно.

– Ты издеваешься?!

Кот повернул голову. Глаза у него ночью становились зелёными до желтизны. Он смотрел не отворачиваясь, и в этом взгляде Вере опять померещилось то, от чего она просыпалась последние недели. Не страх и не вина. Что-то другое, расчётливое, как у соседа сверху, который специально включал перфоратор в субботу с восьми утра.

Вера выпрямилась. На столике у двери лежала фланелевая тряпка, припасённая уже неделю как. Она вытерла туфлю, не глядя, потом подняла её, понюхала и поставила обратно. Завтра отчёт. В девять надо быть свежей.

– Иди на кухню. Я тебя покормлю.

Тиша не пошёл. Остался сидеть в той же позе и снова открыл рот. Звук теперь стал длиннее, с надломом посередине.

Вера закрыла дверь спальни на защёлку. Легла на спину. Стало тихо, и она было поверила. Минут на пять. Потом из коридора снова раздалось то же самое, ровное, упорное, как капля из крана. Она натянула одеяло на голову.

Это была третья ночь подряд.

Утром Зоя из соседнего отдела сказала:

– Верусь, ты как из подвала вылезла.

Вера кивнула, налила себе четвёртую кружку и села к экрану. Цифры в столбце 04 не складывались. Она сверила, потом ещё раз. Сложила в уме. Получилось правильно, а на экране нет. Закрыла глаза. Под веками плыли красные точки.

Телефон завибрировал на столе.

– Не спала? – спросила Лариса вместо «алло».

– Не очень.

– Тиша?

– Тиша.

В трубке стало слышно, как у Ларисы на кухне льётся вода и кто-то из её кошек что-то роняет на пол. Вера представила это всё. Тёплую плитку у плиты, занавеску с подсолнухами, Степана в майке у окна.

– Вер, ты соображаешь вообще? – Лариса говорила так, будто продолжала разговор, начатый ещё месяц назад. – Ты сейчас сама на лекарствах живёшь. Тебе спать надо. Привози его в субботу ко мне. На неделю. Я с ним посижу, ты отоспишься, отчёт сдашь, в себя придёшь.

– Лар, я справлюсь.

– Ты не справляешься.

Вера не ответила. На том конце Лариса вздохнула.

– В субботу в одиннадцать буду ждать.

Вечер пятницы. Вера открыла дверь квартиры и сначала уловила запах. Не лужу, что-то другое, кислое, мясное. Включила свет в прихожей.

Корм был везде. Дорогой, серо-коричневый, в форме звёздочек, тот самый, за который она платила полторы тысячи за пакет, потому что Зоя сказала:

– Бери премиум, на дешёвке кот сдохнет.

Звёздочки лежали по всему коридору, заходили в кухню, поблёскивали в углу под батареей. Металлическая миска валялась посреди ковра вверх дном. Рядом ещё одна тёмная лужа.

Вера поставила сумку на пол.

– Тиша.

Никакого ответа.

Она пошла на кухню. Хруст под тапками. Потом в комнату. И там, на её кресле, на сером шарфе мужа лежал кот. Свернулся клубком в самом центре. На шарфе.

– Слезь.

Тиша поднял голову. Не пошевелился больше.

– Слезь оттуда, я сказала. Это не твоё место.

Вера подошла. Хотела взять его за шкирку. Кот зашипел. Шипел он редко, всегда одинаково, низко, не очень убедительно. А сейчас сжался ещё плотнее и шипел не переставая.

– Ты что творишь со мной? – Вера выпрямилась. Голос у неё сорвался выше, чем она хотела. – Я тебя кормлю. Я лоток твой каждый день мою. Я тебе игрушки покупала, мячики эти дурацкие. А ты что? Ты мне квартиру разносишь? Ты на туфли мне писаешь? За что ты так?

Тиша смотрел.

Вера сняла тапочку и швырнула. Тапочка ударила в спинку кресла, в десяти сантиметрах от кота, и шлёпнулась на пол. Кот не двинулся.

– Прости, – сказала Вера сразу, негромко. Села на ковёр. – Прости, я не хотела.

Тапочка лежала у ножки кресла, носком вниз, как умирающая рыба. Вера смотрела на неё и думала о том, что Лариса права. На неделю. Просто на неделю, чтобы выспаться. Потом она вернёт его, и всё наладится.

Она опустила руки между колен. Пальцы у неё дрожали мелко, не от холода. На ковре, в полуметре от её ноги, лежала одна звёздочка корма. Вера подняла её и зачем-то понюхала.

В субботу в десять Вера вытащила переноску с антресоли. Тиша забился под диван и не выходил. Она достала его шваброй, аккуратно, без рывков, и втиснула в пластиковый ящик. Он не вырывался. Это было первое, что её зацепило, но она тогда не остановилась.

В сумку положила корм, тот самый, премиум. Миску металлическую, чтобы не покупать новую. Лоток сложила в пакет.

Лариса жила на пятом, без лифта. Открыл Степан, в очках на лбу, в фартуке поверх свитера.

– О, привезла. Заходи.

В прихожей пахло корицей и чем-то ещё, тёплым, кошачьим. Из коридора выглянула рыжая морда, посмотрела и спряталась. Лариса вышла из кухни, вытирая руки о полотенце.

– Давай его сюда.

Вера поставила переноску на пол. Открыла дверцу. Тиша вылез сам, медленно, и сразу лёг на бок прямо у входа, на тряпочный коврик. Не оглянулся, не пошёл нюхать. Не среагировал на чужих кошек в коридоре. Просто лёг.

Лариса опустилась на корточки. Долго смотрела. Потом подняла глаза на Веру.

– Вер. Давно он так ложится?

– Как так?

– Вот так. Брюхом в пол, лапки набок, голову не поднимает.

– Не знаю. Он вообще странный последнее время.

Лариса посмотрела на Степана. Степан смотрел на кота. Никто ничего не сказал, но Вере вдруг захотелось скорее уйти.

– Лар, я побежала. Корм я тебе оставила, премиум, ты его не корми чем попало.

Лариса не ответила. Степан сказал:

– Иди-иди.

Вера спустилась на четыре пролёта и только во дворе поняла, что не попрощалась с котом.

Дома было тихо.

Тихо так, что слышно было, как тикают часы на кухне и как сосед сверху ходит к холодильнику. Вера дошла до спальни, легла на покрывало, не раздеваясь. Думала, что сразу провалится. Не провалилась.

В коридоре по-прежнему пахло. В углу под батареей, и у обувной полки. Она встала, нашла раствор, оттёрла. Прошлась с тряпкой ещё раз. Села на пол в прихожей, спиной к двери.

В голове крутилось одно слово, которое она сама себе не разрешала: «Избавилась».

В понедельник на работе она сдала отчёт. Во вторник позвонила Ларисе вечером.

– Как он?

– Нормально. Спит много.

– Ест?

– Понемногу. Я свой корм даю.

– Лар, я премиум привезла, ты что.

Лариса помолчала. Потом сказала:

– Завтра поговорим. Ты приедешь? Приезжай после работы.

Что-то в её голосе настораживало.

– Что случилось?

– Приезжай, Вер. Не по телефону.

В среду она приехала в полвосьмого. В прихожей было темно, в кухне горел свет. Степан сидел за столом, перед ним стояла кружка. Он встал, кивнул и ушёл в комнату.

Лариса налила Вере чай. Села напротив.

– Тиша в кабинете. Иди посмотри.

В маленькой комнате, на лежанке у батареи, лежал кот. Бок у него был подбрит, по коже шёл тонкий красный шов, заклеенный пластырем. Он спал. Дышал ровно, чуть приоткрыв рот.

– Что с ним? – спросила Вера.

– Камни. Полный мочевой пузырь. Степан в понедельник вечером уже понял, во вторник его взяли в клинику, вчера прооперировали. Ещё бы день, Вер. Один день.

Вера села на табурет у двери. Чай поставила на пол.

– Слушай меня. – Лариса говорила негромко, без обвинения. – Корм твой премиум, я посмотрела состав. Он для некастрированных. Минералы там в таком соотношении, что у кастрата камни образуются за полгода.

Вера смотрела на кота.

– Он орал по ночам не назло. Ему было больно писать. Он сидел в коридоре, чтобы поближе к лотку, и пытался, и не получалось. Он на туфли твои ходил, потому что на замшу мягко, не давит. В лоток ему перешагивать высокий борт было больно. На руки не давался, потому что когда поднимаешь, давит на пузырь. Шипел не на тебя. Он от боли шипел. Кресло твоё с шарфом, шарф мужнин, он туда лёг, потому что мягко и тепло, а ему уже сил не было искать что-то другое.

В кухне у Ларисы тикали часы. Точно так же, как у Веры.

– Он не мстил тебе, Верочка. Он звал на помощь. Полгода звал.

Вера ничего не говорила. Кот во сне дёрнул задней лапой, потом опять затих. Лариса встала, принесла из коридора миску. Глиняную, тяжёлую, с волнистым краем, с водой.

– Возьмёшь его в субботу. Лечебный корм, я тебе с собой дам, плюс рецепт у Степана. Лоток низкий купи, без решётки. Миску эту я тебе дарю, у неё края такие, чтобы усы не мялись. И сядь рядом с ним посиди вечером. Просто посиди. Он тебя слышит.

Лариса помолчала. Потом тише:

– Ты ведь его в августе взяла. Когда я тебе сказала: возьми кого-то, иначе ты в этой квартире одна с тишиной не выдержишь. Я думала, ты ему хоть кем-то будешь. А ты ему пакет премиум-корма и закрытую дверь в спальню. И всё.

Вошёл Степан с маленькой картонной коробкой. Открыл, разложил на столе перед Верой блистер с таблетками, шприц без иглы, бумажный листок с расписанием.

– Вот. По половинке утром и вечером, с едой. Шприцем поить водой, если сам не пьёт, по три-пять кубиков каждые два часа в первые дни. Шов вот этим раствором, ватной палочкой, не давить. Швы будут снимать на десятый день, я сам приеду, не таскай его в клинику. Помолчал. – И не давай ему прыгать. Снимай с кресла на руки, ставь на пол.

– Хорошо, – сказала Вера и взяла листок. Почерк у Степана был ровный, с наклоном.

Вера протянула руку. Коснулась пальцами лба кота, между ушами. Тиша не открыл глаза. Только усы дрогнули, и из горла пошло слабое, неровное мурлыканье, какое бывает у кошек, когда им ещё не очень хорошо, но уже не так плохо.

– Прости, – сказала Вера.

В субботу она привезла его обратно.

Низкий лоток с особым наполнителем поставила в ванной, у самой двери, чтобы было видно из коридора. Глиняную миску с водой и вторую, маленькую, с лечебным кормом, поставила на пол в кухне у окна. Шарф мужа постелила на сиденье как лежанку, сложила вдвое, чтобы было мягче.

Тиша вылез из переноски сам. Прошёл по квартире медленно, останавливаясь у каждого угла. Понюхал миску. Поел немного. Дошёл до кресла. Постоял, глядя снизу вверх. Потом запрыгнул, не сразу, в два захода, и улёгся на шарф клубком, как тогда.

Вера села на пол рядом с креслом. Колени подтянула, обхватила руками. Закрыла глаза.

Уснула там же, у ножки, и проснулась под утро от того, что затекла шея. В окно падал серый ноябрьский свет. Кот на кресле перевернулся на спину и спал, выставив подбородок, белый с рыжими полосками. Шарф под ним сбился.

Вера встала. Прошла на кухню. Миска была пуста. Та самая, глиняная, тяжёлая, с волнистым краем. Помыла под краном, вытерла полотенцем. Поставила обратно на пол.

Вера вернулась в комнату. Подошла к креслу. Наклонилась, как показала Лариса: ладонь одна под грудку, другая под задние лапы, чтобы не давить на живот. Подняла Тишу. Он не зашипел. Прижался боком к её ключице, тёплый, лёгкий, дышащий.

Вера стояла посреди комнаты и держала кота, уткнувшись в мягкую шерсть.

Не плакала. Молчала. Просто держала. Думала о том, как чуть его не лишилась из-за своей безграмотности. Или невнимательности.