Яблоневый сад

Нина Андреевна перестала выходить из дома в декабре. Просто перестала — не по болезни, не по возрасту, а потому что незачем. Сын погиб в сорок три. До этого умер муж. До этого — мать. Три потери за шесть лет — это не судьба, это что-то другое, у чего нет названия.

Дочка Вера звонила каждый день, предлагала переехать. Нина Андреевна говорила: «Не хочу обременять».

В январе она почти перестала есть.

Сад у неё был большой — старые яблони, посаженные ещё мужем. За последние три года она туда не выходила. Деревья разрослись как хотели, трава задушила грядки, малина выбилась за все мыслимые границы. Летом она смотрела на всё это из окна и думала: надо бы убрать. И не убирала.

В феврале к ней пришла соседка.

Звали её Клавдией Семёновной. Маленькая, сухонькая, в выцветшем платке — Нина Андреевна видела её иногда раньше, но они особенно не разговаривали. Та жила в крайнем доме и почти никуда не выходила.

Клавдия Семёновна вошла без приглашения — дверь была не заперта — поставила на стол банку с вареньем и села.

— Помирать собираетесь? — сказала она без предисловий.

Нина Андреевна не ответила.

— Поступок понятный, — продолжала старушка. — Три потери за шесть лет — я такое видела. Но до весны потерпите.

— Зачем?

— Сад у вас пропадает.

— Мне всё равно.

— Вам — всё равно. А деревьям не всё равно. — Клавдия Семёновна посмотрела в окно. — Их ваш муж сажал?

— Сажал.

— Значит, не ваши только. Подождите до апреля, обрежьте ветки. Потом ещё посмотрим.

Она ушла и оставила на подоконнике маленького серого котёнка.

— Он сам пришёл, — сказала старушка от дверей. — Не прогоняйте. Ему некуда.

Котёнок оказался нахальным. Лез везде, ронял вещи, требовал еды голосом, явно рассчитанным на весь квартал. Нина Андреевна кормила его машинально — потом заметила, что ради него встаёт утром раньше, чем собиралась.

Клавдия Семёновна приходила раз в неделю. Садилась, пила чай, говорила — не утешала, не уговаривала жить, а именно говорила: про сад, про то, как правильно обрезать старую яблоню, про то, чем нужно опрыскивать весной. Нина Андреевна слушала.

В апреле она вышла в сад с секатором.

Это было трудно — и физически, и как-то иначе. Деревья стояли запущенные, лохматые. Она обрезала ветки, убирала сухое, расчищала. Котёнок — она так и не дала ему имени, называла просто «Серый» — ходил следом и иногда запрыгивал на нижние сучья.

Клавдия Семёновна сидела на скамейке и указывала:

— Вот эту ветку жалеете напрасно. Она уже мёртвая. Срежьте, не бойтесь.

— Жалко.

— Жалость к мёртвому мешает живому расти, — сказала старушка. — Это не только про деревья.

К маю сад был в порядке. Нина Андреевна расчистила малину, посадила что-то на грядках — не потому что нужно, а потому что руки шли сами.

Дочка Вера приехала в июне и остановилась у ворот:

— Мам, ты сад убрала?

— Убрала.

— Откуда силы?

— Соседка помогла. Клавдия Семёновна.

Вера прошла в дом, поставила сумки. Потом сказала:

— Мам, я узнавала у соседей. Они говорят, Клавдия Семёновна умерла три года назад. Крайний дом стоит закрытый с тех пор.

Нина Андреевна молчала.

— Ты не пугайся, — торопливо сказала Вера. — Может, я перепутала. Может, другую имели в виду.

— Может, — сказала Нина Андреевна.

Серый прыгнул ей на колени. Потёрся о руку.

Нина Андреевна не стала ничего выяснять. Яблони в том году дали урожай — неожиданный, щедрый, первый за несколько лет. Она варила варенье, раздавала соседям, отправила банки Вере.

Одну банку поставила на подоконник. Просто так.

Серый смотрел на неё с подоконника рядом.

— Ты знал её? — спросила Нина Андреевна.

Серый зажмурился.

— Ладно, — сказала она. — Пусть будет тайна.