Шурик

Бирюком его не называли — просто Шурик, и этого хватало, чтобы объяснить всё. Александр Петрович Громов, пятьдесят три года, жил на краю деревни Сосновка, держал большой дом и огород, чинил соседям всё что ломалось, и почти не разговаривал. Не потому что не умел — просто слова давались ему тяжелее дела, и он давно выбрал дело.

Дрова у него пропадали с ноября. Немного, аккуратно — не санками таскали, а по нескольку поленьев за раз. Александр Петрович следил, видел следы, ждал.

Поймал в декабре — мальчишка лет двенадцати, тощий, уши красные от мороза, нагружал охапку у поленницы.

— Стой, — сказал Александр Петрович.

Мальчишка не побежал. Поднял глаза — злые, загнанные — и сжал дрова крепче.

— Клади обратно.

— Не положу. Сестра замёрзла.

Александр Петрович посмотрел на него. Потом на дом через два забора — окна тёмные, из трубы не идёт.

— Сколько вас?

— Трое. Мама в больнице.

— Клади.

Мальчишка положил — медленно, глядя в сторону. Сжал кулаки.

— Ненавижу тебя, — сказал тихо, без злости уже, просто как факт.

Александр Петрович пошёл в дом. Вернулся через десять минут с санями — нагрузил дров, поверх положил мешок.

— Веди.

Мальчишка смотрел на него не понимая.

— Дрова покажи, куда складывать. И мешок возьми.

В доме было двое — девочка лет восьми в пальто поверх пижамы и совсем маленький, лет четырёх, под двумя одеялами сразу. Печь не топлена с утра. На столе — хлеб и банка с вареньем.

Александр Петрович растопил печь. Мешок с едой поставил на стол — картошка, сало, крупа, молоко. Девочка смотрела на него, прижав к себе малыша.

— Дядя Саша, — сказал мальчишка за спиной. — Это я так говорю, не по-настоящему. Просто чтобы им не страшно было.

— Хорошо, — ответил Александр Петрович.

Он приходил каждый день — приносил еду, колол дрова, чинил засевшую дверь. Разговаривал мало, но они привыкли. Малыш — его звали Егор — через неделю уже тянулся к нему с рук девочки.

Мать лежала в районной больнице. Мальчишка — Дима — ездил к ней на автобусе по выходным. Возвращался молчаливый.

— Когда выпишут? — спросил однажды Александр Петрович.

— Говорят, месяц ещё. Может больше.

В деревне заметили его походы к чужому дому. Поначалу молчали — Шурик он и есть Шурик, чудит по-своему. Потом начали говорить.

— Чего он туда зачастил? Детей-то трое, а он холостой всю жизнь.

— И мать у них где? То-то он и рад.

Однажды пришли двое — из сельсовета и местная активистка Нина Семёновна, большая любительница порядка.

— Александр Петрович, нам сигнал поступил. Что тут у вас происходит с детьми?

Дима вышел на крыльцо, встал рядом с Александром Петровичем.

— Ничего не происходит. Дядя Саша нам помогает, пока мама в больнице.

— Ну мало ли что «помогает», — начала Нина Семёновна.

— Нина Семёновна, — сказал Александр Петрович. Очень спокойно, но так, что она замолчала. — Уходите.

— Но нам поступил сигнал…

— Уходите, — повторил он. — Пожалуйста.

Они ушли. Дима смотрел им вслед, потом посмотрел на Александра Петровича.

— Спасибо.

— Не за что.

Мать выписали в феврале — худую, медленную, с тростью. Александр Петрович встретил её на автобусной остановке, довёз на своей машине. Она смотрела на затопленную печь, на чистый стол, на детей — живых, накормленных, не напуганных.

— Я отдам, — сказала она. — Как только смогу.

— Не надо, — ответил он.

— Надо. Вы нас спасли.

— Соседи, — сказал Александр Петрович. — Так полагается.

Он уехал к себе и три дня не приходил — давал им побыть вместе. На четвёртый день Дима пришёл сам, принёс банку солёных грибов.

— Мама сделала. Говорит, не умеет иначе благодарить.

Александр Петрович взял банку.

— Хорошие грибы?

— Не знаю. Я не пробовал.

— Пошли проверим, — сказал Александр Петрович, и впервые за весь этот долгий зимний месяц сказал это с чем-то похожим на улыбку.