— Мы решили назвать дочь Эсмеральдой, и если вам не нравится — не приходите на выписку, — отрезала молодая мать

— Мы решили назвать дочь Эсмеральдой, и если вам не нравится — не приходите на выписку, — отрезала Катя и решительно припечатала ладонью кухонный стол.

Кружки с чаем испуганно звякнули. В воздухе повисла такая зловещая тишина, что было слышно, как на улице, на детской площадке, спорят из-за лопатки двухлетние близнецы.

Свекровь, Антонина Павловна, застыла с занесенной над вазочкой ложкой домашнего малинового варенья. Глаза её медленно округлялись, проходя все стадии от легкого недоумения до глубочайшего культурного шока.

— Как?.. — переспросила она, надеясь, что слух, верой и правдой служивший ей пятьдесят восемь лет, просто дал досадный сбой. — Эсме... кто? Катенька, деточка, ты, верно, шутишь. Гормоны, я понимаю. Последний триместр — дело тонкое. Но ведь ребенка потом в школу отдавать. К людям!

— Эс-ме-раль-да, — по слогам, с явным наслаждением повторила Катя, расправляя плечи. Её круглый, как спелый арбуз, живот воинственно качнулся вперед. — Эсмеральда Игоревна. Звучит гордо, красиво и благородно.

Антонина Павловна медленно повернула голову к сыну, ища поддержки. Игорь, до этого момента увлеченно изучавший трещину на потолке и старавшийся мимикрировать под обои, вжал голову в плечи. Он любил маму. Но жену на тридцать девятой неделе беременности он боялся гораздо сильнее.

— Мам, ну а что? — робко подал голос Игорь. — Эсми. Мило же. Ласково.

— Мило?! — Антонина Павловна наконец обрела дар речи и всплеснула руками. — Игорь, опомнись! Вы живете в спальном районе на улице Космонавтов, в панельной девятиэтажке! Какая Эсмеральда? Ей же цыганские песни с колыбели петь придется! А отчество? Эсмеральда Игоревна! Это же... это как седло на корове! Как стразы на валенках!

— Вот и не приходите, — повторила Катя, её голос дрогнул, но взгляд остался стальным. — Мы никого не принуждаем. Нам с Игорем нравится. Это наш ребенок, и точка.

Антонина Павловна оскорбленно поджала губы, аккуратно положила ложечку, встала и с достоинством истинной королевы драмы направилась к прихожей.

— Что ж, — сухо произнесла она, обувая туфли. — Раз моё мнение в этом доме больше ничего не значит... Раз традиции семьи Вороновых, где всех девочек испокон веков звали Аннами или Мариями, выброшены на помойку... Я мешать вашему карнавалу не стану. Счастливо оставаться, цыганские бароны.

Дверь захлопнулась с сухим, обиженным щелчком.

Глава 2: Подготовка к бенефису

Война была объявлена. В течение следующих двух недель телефон Игоря раскалялся от звонков родственников со всех концов страны.

Тётя Люба из Самары присылала в мессенджерах плачущие смайлики и статьи из интернета о том, как «неправильное имя ломает чакры и сулит бедность». Двоюродный дядя Санька, отставной майор, лаконично написал: «Игорь, не позорь род. Назовите Наташкой, куплю коляску».

Но Катя была непреклонна. Каждую нападку она встречала с высоко поднятой головой. В её представлении маленькая Эсмеральда уже росла необыкновенной девочкой: с копной темных кудрей, порывистым сердцем и талантом к искусству.

— Они ничего не понимают, — ворчала Катя, раскладывая по комоду крошечные розовые бодики. — Кругом одни Софии, Миланы и Оливии. Тошнит уже! А наша девочка будет особенной.

— Конечно, зайка, — покорно соглашался Игорь, собирая детскую кроватку. В глубине души он тайно надеялся, что, когда дочка родится, Катя посмотрит на неё и скажет: «Ой, нет, вылитая Маша». Но вслух этого не произносил — инстинкт самосохранения работал исправно.

Роды начались тихой дождливой ночью во вторник. Игорь, бледный и растерянный, путал педали в машине, пока Катя на пассажирском сиденье глубоко дышала и командовала: «Зеленый, Игорь, жми, или Эсмеральда родится прямо на коврике!»

К обеду следующего дня всё было кончено. Игорь сидел на лавочке в больничном сквере, тупо глядя на экран телефона, где светилось сообщение от жены: «3600 г, 52 см. Всё хорошо. Она идеальна».

Он тут же набрал матери:

— Мам, родила! Девочка!

На том конце провода послышался судорожный вздох, а затем сдержанный, но дрожащий голос:

— Слава Богу... Как Катя? Как... малышка?

— Всё супер.

— Ну и... как записали? — в голосе Антонины Павловны застыла последняя, отчаянная надежда.

Игорь сглотнул.

— Эсмеральда. Катя уже бирку сфоткала.

Наступила долгая пауза.

— Ясно, — тихо сказала свекровь. — Что ж, поздравляю.

И повесила трубку. Игорь понял: на выписку мама не приедет.

Глава 3: День Икс

Пятница встретила город ослепительным солнцем и невыносимой жарой. Игорь метался по квартире, пытаясь одновременно погладить свои парадные брюки, не забыть букет роз и сложить в пакет вещи для Кати.

В роддом он приехал за час до назначенного времени, потный, взъерошенный, но абсолютно счастливый. В холле уже собирались счастливые отцы с шарами и родственники с корзинами цветов. Игорь стоял в сторонке, прижимая к груди охапку белоснежных роз. Он был один. Ни тёти Любы, ни дяди Саньки, ни, самое главное, мамы. От этого на душе было немного скверно, несмотря на торжественность момента.

Дверь выписной комнаты отворилась, и медсестра звучно провозгласила:

— Воронова Екатерина с новорожденной!

Игорь шагнул вперед. Катя выглядела уставшей, но сияющей. В её руках был пышный конверт, перевязанный ярко-бордовой лентой (Катя категорически отказалась от банального розового). Медсестра торжественно передала сверток молодому отцу.

Игорь заглянул внутрь конверта. На него смотрело крошечное, сморщенное, как печеное яблоко, личико. На голове у «цыганской принцессы» красовался жиденький светлый пушок, а носик был забавно вздернут кверху — точная копия носа Антонины Павловны.

— Ну привет, Эсмеральда Игоревна, — прошептал Игорь, ощущая, как к горлу подкатывает ком.

Они вышли на крыльцо роддома под прицел камеры приглашенного фотографа. Вспышка, улыбка, еще вспышка... И вдруг Катя замерла на верхней ступеньке. Её взгляд устремился куда-то к воротам больничного двора.

Игорь проследил за её глазами и обомлел.

У кованых ворот стояла Антонина Павловна. На ней было её лучшее шелковое платье в горошек, в котором она обычно ходила только в театр, а на голове — соломенная шляпка. В руках свекровь держала огромный, невероятных размеров букет из гладиолусов и... старый, потертый деревянный бубен с разноцветными лентами.

Катя нахмурилась, крепче прижав к себе мужа и ребенка. Игорь затаил дыхание.

Антонина Павловна решительным шагом направилась к крыльцу. Каблуки её туфель цокали по асфальту, как кастаньеты. Лицо выражало абсолютную, непреклонную решимость. Родственники других рожениц расступались, с интересом разглядывая эту странную женщину.

Она подошла к молодым родителям, остановилась на ступеньку ниже и окинула их строгим взглядом.

— Ну что, родители, — громко, так, чтобы слышали все вокруг, произнесла Антонина Павловна. — Думали, я пропущу рождение собственной внучки из-за ваших капризов? Не дождетесь.

Она перевела взгляд на сверток в руках Игоря, и её суровое лицо вдруг обмякло, глаза повлажнели, а губы задрожали.

— Дай-ка мне её, — скомандовала она сыну.

Игорь осторожно переложил конверт в руки матери. Антонина Павловна заглянула внутрь, увидела светлый пушок, фамильный вздернутый нос и... вдруг шмыгнула носом.

— Ну надо же... Эсмеральда, — тихо, с какой-то неожиданной нежностью произнесла она. — Ладно. Раз уж ты у нас Эсмеральда...

Она протянула букет Кате, которая от неожиданности молча его приняла, а затем подняла вверх деревянный бубен и с легким вызовом посмотрела на невестку.

— Я три дня искала этот бубен по всему городу, — заявила Антонина Павловна, и в её глазах блеснул озорной огонек. — Нашла в антикварной лавке. В интернете пишут, что настоящая Эсмеральда должна уметь танцевать с бубном. Так вот, Катерина, заявляю официально: воспитывать эту цыганочку мы будем вместе. И если она вырастет баловницей — пеняйте на себя! Я лично научу её крутить юбками!

Вокруг послышались смешки. Фотограф, сориентировавшись, начал быстро щелкать затвором.

Катя смотрела на свекровь, на старый бубен с лентами, на огромные гладиолусы в своих руках, и лед в её сердце мгновенно растаял. Она вдруг звонко, заливисто рассмеялась и шагнула вперед, обнимая Антонину Павловну прямо вместе с конвертом и букетом.

— Спасибо вам, мама, — прошептала Катя, утыкаясь носом в шелковое плечо в горошек.

— Ладно, ладно, растрогались тут, — проворчала свекровь, хотя сама уже вовсю вытирала слезы уголком платка. — Поехали домой, табор. У меня там гусь в духовке. Надо же отпраздновать явление нашей... королевы Нотр-Дама.

Пять лет спустя.

Маленькая девочка с огромными карими глазами и буйными, непослушными русыми кудряшками с криком пронеслась по коридору. В руках у неё был тот самый деревянный бубен, ленты которого весело развевались на лету.

— Бабушка Тоня! Бабушка! Смотри, как я умею! — кричала она, подпрыгивая и ударяя ладошкой по натянутой коже инструмента.

Из кухни вышла Антонина Павловна, подвязанная фартуком, и с обожанием посмотрела на внучку.

— Ай, малэ, ай, ромалэ! — в шутку прикрикнула она, подхватывая девочку на руки и целуя в румяную щеку. — Чистая Эсмеральда! Ну-ка, иди мыть руки, Эся, суп остывает.

Игорь и Катя, сидевшие в гостиной, переглянулись и улыбнулись. За пять лет имя «Эсмеральда» как-то само собой прижилось, сократилось до домашнего и теплого «Эся», а детская площадка на улице Космонавтов давно привыкла к тому, что среди бесконечных Сонь и Милан бегает маленькая, шустрая и невероятно харизматичная девочка с бубном.

И никто в семье Вороновых больше никогда не спорил о том, подходят ли стразы к валенкам. Оказалось — очень даже подходят, если носить их с гордо поднятой головой.