Пока меня не было дома

Бабушка умерла в марте. Надя уехала в Тулу на три дня — похороны, мама, тётки. Муж Слава остался дома.

Вернулась — машины во дворе нет. Слава сказал: отдал в залог, срочно было, деньги ждут, не волнуйся.

В залог. Её машину. Пока она хоронила бабушку.

Надя молча прошла на кухню, поставила чайник. Сидела и смотрела в окно.

Машина была её — купила сама, до замужества, на первую серьёзную зарплату. Ездила на ней восемь лет. Бабушка однажды сказала: «Надюша, какая ты молодец, что сама». Бабушка ценила — сама.

— Надя, ну временно же, — говорил Слава из коридора. — Я верну.

— Когда?

— Ну... скоро.

— Когда я хоронила бабушку, Слава, — сказала она тихо. — Именно тогда ты решил это сделать.

— Ну я не хотел тебя расстраивать...

— А сейчас ты меня расстраиваешь?

Он замолчал.

Она позвонила тёте Клаве — та жила в деревне Борки, одна, давно звала приехать. Тётя сказала: приезжай хоть завтра.

В Борках тётя Клава встретила пирогами и не задавала лишних вопросов. Деревня — тридцать домов, поле за околицей, соседи немолодые.

На второй день у ворот сидел пёс. Старый, рыжий, с умным грустным взглядом. Тётя Клава сказала — это Степаныч, соседа собака, тот умер в прошлом месяце, пёс ходит по деревне.

— Бесхозный?

— Выходит.

Надя вынесла еду. Пёс поел серьёзно, потом лёг у её ног.

— Степаныч, — сказала она. — Ну и оставайся.

Он остался. Ходил за ней по двору, спал у порога.

Через неделю к тёте Клаве зашёл сосед Фёдор — принёс дрова. Высокий, немногословный, вдовец. Увидел Надю, кивнул.

— Это Надя, племянница, — сказала тётя. — Поживёт пока.

— Понятно, — сказал Фёдор.

Больше ничего не спросил. Помог сложить дрова, выпил чаю, ушёл.

Приходил ещё — то дрова, то помочь с огородом, то просто так. Надя постепенно привыкла к его молчаливому присутствию. Разговаривали мало — о деревне, о погоде, о Степаныче, который стал ходить уже к обоим.

Слава звонил. Надя брала трубку раз в три дня.

Адвокат сказал: машину можно вернуть через суд — она куплена до брака, совместным имуществом не является. Суд занял четыре месяца. Машину вернули.

К тому времени Надя жила в Борках уже полгода. Тётя Клава ни разу не намекнула, что пора уезжать.

В августе Фёдор сказал ей вечером, когда они сидели на крыльце:

— Надя. Я хочу спросить. Ты останешься?

Она посмотрела на него. Потом на Степаныча, который лежал между ними.

— Да, — сказала она.

Степаныч вздохнул — удовлетворённо, как будто давно этого ждал.