Запах «Красной Москвы»

В магазин «Цветы и подарки» семидесятилетняя Евдокия Тимофеевна зашла в середине ноября. Директором магазина была Алла Константиновна — женщина с репутацией: могла выгнать продавца за криво поставленный товар и не здороваться с поставщиком, если тот опоздал на пять минут.

Евдокия Тимофеевна стояла у стенда с духами. Долго. Продавщица Оля уже дважды подходила: «Вам помочь?» Та каждый раз качала головой.

Потом взяла флакон «Красной Москвы» — советский, в жёлтом картонном коробе — и сунула в карман пальто.

Оля увидела. Подошла к Алле Константиновне шёпотом.

— Алла Константиновна, там бабушка... флакончик взяла. Маленький, рублей двести. Что делать?

Алла Константиновна вышла в зал. Подошла к Евдокии Тимофеевне — та стояла у двери и смотрела куда-то мимо витрины, будто уже решилась на что-то необратимое.

— Пойдёмте со мной, — сказала Алла Константиновна.

Евдокия Тимофеевна не испугалась. Только вздохнула и пошла.

В подсобке Алла Константиновна усадила её на стул, налила воды.

— Расскажите.

Пауза.

— Я... сама не знаю, — сказала Евдокия Тимофеевна. — Никогда такого не делала. В жизни. Сорок лет медсестрой проработала, ни копейки чужой.

— Это я понимаю, — сказала Алла Константиновна.

— Просто... муж мне всегда дарил эти духи. Каждый год. Умер три года назад. Я думала — куплю, понюхаю, и будет, как раньше. А денег нет совсем. Пенсия — коммунальные, лекарства, что осталось. — Она помолчала. — Дочь далеко. Звонит раз в месяц.

Алла Константиновна смотрела на неё.

— Давно умер?

— Три года. В октябре. Он октябрь любил.

Помолчали.

— Флакончик у вас, — сказала Алла Константиновна наконец. — Оставьте себе. Это не кража — это недоразумение. Скажем, что по ошибке учли не в ту смену.

Евдокия Тимофеевна подняла глаза.

— Я не могу принять.

— Можете. У вас сорок лет медсестрой — сколько людей вы держали за руку перед операцией? Не считали?

— Не считала.

— Вот и не считайте сейчас.

Алла Константиновна встала и вышла. Через пять минут вернулась. Поставила на стол пакет с логотипом магазина.

— Там ещё крем от сухости — у вас руки обветренные. И свечи, вы же октябрь упомянули. Зажгите в память.

Евдокия Тимофеевна смотрела на пакет. Потом на Аллу Константиновну.

— Вас в магазине боятся, — сказала она вдруг.

— Знаю, — спокойно ответила та.

— Зря, — сказала Евдокия Тимофеевна.

Алла Константиновна ничего не ответила. Проводила её до двери.

Вечером дома Евдокия Тимофеевна достала флакончик. Открыла. Запах ударил сразу — резкий, тёплый, знакомый.

Она закрыла глаза.

Где-то за стеной играло радио — что-то старое, танцевальное.

Она сидела долго. Пока не стало темно.

Потом убрала флакончик в ящик комода — к его фотографии.

На следующий день позвонила дочери сама. Первой.