Пустая изба

Ниночка ушла зимой.

Так в деревне говорили — ушла. Не умерла, не скончалась — ушла, как уходят тихие люди, которые никогда ничего не требовали и потому уходят незаметно.

Зять Петро приехал из города на второй день, разобрался с документами. Попросил соседку Дуню присмотреть пока за домом — Ниночкина дочь Клава приедет позже, после похорон сразу уехала, дети у неё маленькие.

Дуня присматривала. Приходила через день — проверить, проветрить, полить цветы.

Цветов у Ниночки было много. Подоконники заставлены.

Дуня поливала и думала: как жалко. И цветы, и Ниночку, и вот эту тишину.

Они дружили сорок два года. Сначала как молодые бабы — дети, мужья, огороды, всё вперемешку. Потом мужья умерли оба — у Дуни первый, у Ниночки чуть позже. Остались вдвоём — ходили друг к другу пить чай, смотреть телевизор, просто сидеть.

Ниночка всегда говорила мало. Зато умела слушать так, что говорить становилось легко.

Дуня поливала фиалку на краю подоконника. Фиалка была самая любимая — Ниночка никогда не давала её трогать.

— Ну вот, — сказала Дуня вслух. — Теперь я за тобой смотрю.

Тишина.

В марте приехала Клава. Ходила по дому, разбирала вещи. Позвала Дуню.

— Тётя Дуня, вы не знаете — мама хотела что-нибудь конкретное? Кому что отдать?

— Нет, — сказала Дуня. — Мы не говорили.

— Понятно.

Клава помолчала.

— Тётя Дуня, а вот цветы... Вы не возьмёте? Мне везти далеко, а здесь некому.

Дуня посмотрела на подоконники.

— Возьму, — сказала она.

Фиалку она взяла последней. Донесла аккуратно.

Поставила у себя на то же место — правый угол, солнечная сторона. Как у Ниночки стояла.

Вечером сидела у окна. Смотрела на фиалку.

— Ну вот, — сказала она. — Теперь у меня.

Помолчала.

— Ты не против, Нин?

Тишина была той, в которой легко думалось.

Дуня решила — не против.