Он вернулся через двадцать лет — и сделал то, что не успел тогда

Костя вернулся в Орёл в сорок семь лет.

Уехал в двадцать семь. Уехал — это мягко сказано. Сбежал. От неудачного брака, от долгов, от себя. Осел в Сибири, работал, строился. Жизнь сложилась — другая, но жизнь.

В Орле оставалась мать.

Звонил раз в месяц. «Как ты, мам?» — «Хорошо, Костик, работаю». — «Деньги прислать?» — «Не надо». — «Точно?» — «Точно».

Двадцать лет так.

Потом позвонила соседка Лидия Ивановна:

— Костя, твоя мать в больнице. Инсульт. Не страшный, но — надо бы тебе.

Костя сел на поезд в тот же день.

Мать лежала в палате на четыре человека. Маленькая, серая, но в сознании.

— Костик приехал.

— Приехал, мам.

— Зря. Я в порядке.

— Не зря.

Она смотрела на него.

— Похудел. Ешь нормально?

— Нормально.

— Это у вас «нормально» значит «нет».

Он остался. Сначала на неделю, потом на три.

Мать выписали. Дома он увидел всё — как она жила. Кран течёт. Окна не закрываются. Холодильник старый. Двадцать лет он присылал деньги иногда, но не часто. А она говорила «не надо».

Он вызвал мастера — кран, окна. Купил холодильник. Починил дверь.

— Костя, зачем столько.

— Надо было раньше.

— Ты же работал там.

— Надо было раньше, мам, — повторил он.

Она не стала спорить.

Через три недели он позвонил на работу и договорился на удалёнку.

— Ты переезжаешь? — спросила мать.

— Ненадолго. Потом посмотрим.

— Ненадолго — это сколько?

— Пока не знаю.

Она смотрела на него.

— Костик. Ты не виноват.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь, — сказала она. — Но ладно. Зато приехал.

— Приехал.

— Чай поставишь?

— Поставлю.

Он поставил чай. Сидели.

Мать рассказывала про соседей, про Лидию Ивановну, про то что яблони в этом году хорошие.

Костя слушал.

Двадцать лет телефонных звонков. И вот — сидит рядом, слушает про яблони.