Пятьдесят четвёртый год

Пелагея нашла мальчика в октябре пятьдесят четвёртого.

Не нашла — принесли. Соседка тётя Клаша: «Пелагея, вот. Мать умерла, отца нет. Некому».

Мальчику было три года. Звали Гриша.

Пелагея была одна — муж не вернулся с войны. Своих детей не было.

— Тётя Клаша, — сказала Пелагея. — Я еле сама.

— Знаю. Но вот, смотри на него.

Пелагея посмотрела.

Гриша смотрел на неё спокойно. Без слёз, без страха. Просто смотрел — как маленький взрослый, который уже понял что мир устроен именно так.

— Ну, — сказала Пелагея. — Заходи.

Гриша зашёл.

Первую неделю молчал. Ел что давали, спал где положили. Пелагея не торопила. Сама молчала.

Потом он спросил:

— Тётя, а мама придёт?

— Нет, Гриша.

— Умерла?

— Умерла.

— Я знаю, — сказал он. — Просто спросил.

Пелагея кивнула.

— Ты тут будешь жить, — сказала она. — Если хочешь.

Он подумал.

— Ладно.

К зиме Гриша освоился. Помогал Пелагее по хозяйству — не потому что просили, сам видел что надо. В пять лет колол щепки для растопки. В семь — носил воду.

Соседи говорили по-разному. Одни — «правильно делаешь, Пелагея, доброе дело». Другие — «чужой ребёнок, натерпишься».

Пелагея отвечала: «Посмотрим».

Смотрела двадцать лет.

Гриша вырос. Ушёл в армию, вернулся. Женился. Работал на заводе, потом стал мастером.

В шестьдесят третьем году, когда Пелагее было уже семьдесят, он приехал с молодой женой Тоней.

— Мама, — сказал Гриша. — Мы хотим, чтобы ты жила с нами.

— Зачем? — сказала Пелагея. — У вас своя жизнь.

— Ты наша жизнь, — сказал он просто. — Ты же понимаешь?

Пелагея посмотрела на него. Гриша был похож на своего Гришу — того, трёхлетнего. Те же спокойные глаза.

— Понимаю, — сказала она.

— Переедешь?

— Переду.

Жила с ними шестнадцать лет. Когда умерла — на руках у Гриши. Он держал её руку и она слышала как он говорит:

— Мама. Мама.

Этого было достаточно.