Февраль сорок третьего

Анна получила письмо в феврале сорок третьего.

Незнакомый почерк — и сердце провалилось. Нехорошие письма всегда незнакомым почерком.

Но это была не похоронка.

«Уважаемая Анна Фёдоровна. Пишет вам санитар Пётр Семёнович Воробьёв. Ваш муж Дмитрий Алексеевич ранен в декабре под Великими Луками — рука и бедро. Сейчас находится в нашем госпитале, поправляется. Писать сам не может пока — рука правая. Просил передать: жив, думает о вас и о дочках каждый день. Ещё просил сказать — в кладовке за кадушкой с солёными огурцами деньги в жестяной банке. Припрятал ещё до войны на крайний случай. Береги девчат».

Анна читала письмо стоя у окна. За окном был февраль.

Пошла в кладовку. Нашла кадушку. За ней — банку. Тяжёлая.

Поставила обратно.

Дочки — шести и девяти лет — спали ещё. Рано.

Анна написала ответ Петру Воробьёву тем же вечером. Написала что девочки здоровы, старшая Катя пошла в третий класс. Написала что работает на заводе. Написала: «Банку нашла. Не трогала. Скажите ему — бережём».

Воробьёв ответил через месяц. Дмитрий поправляется. Нога заживает медленнее, но встаёт уже. «Велел сказать: молодец. И ещё — береги девчат, он вернётся».

Дмитрий вернулся в сорок пятом, в июне.

Вошёл, сел на табуретку в прихожей. Молча.

Катя и Маша стояли и смотрели — они его почти не помнили.

Анна подошла, присела рядом.

— Живой, — сказал он.

— Живой, — согласилась она.

— Девчата как?

— Вот, — Анна кивнула на дочек. — Смотри сам.

Он смотрел. Долго.

— Катя — старшая?

— Старшая, — сказал Катя. — Мне уже девять.

— Девять, — повторил Дмитрий. — Большая.

Маша подошла осторожно и потрогала его руку — ту что была ранена.

— Болит?

— Уже нет.

— Хорошо, — сказала Маша. — А то мы беспокоились.

Дмитрий смотрел на младшую дочку.

— Беспокоились, — повторил он. — Хорошо.

Потом встал. Прошёл в кладовку. Нашёл банку. Вынес.

— Анна. Не тронула?

— Не тронула.

— Три года.

— Ты сказал — крайний случай.

— Сказал. — Он открыл банку. — Теперь — на жизнь. На долгую.

Она кивнула.

— На долгую.