Февраль

Надя вернулась в Озерки в феврале.

Муж умер в декабре — инфаркт, быстро. Надя была с ним — в больнице, потом дома, потом на похоронах. Потом остались родственники, потом уехали. Потом осталась квартира в Москве и тишина.

В феврале она взяла Машу — дочку, семи лет — и поехала в Озерки. Там был дом свекрови, где она жила одна с тех пор как вышла замуж в семьдесят третьем.

— Приехала, — сказала свекровь Нина Васильевна, открыв дверь.

— Приехала.

— Маша, иди на кухню. Там пряники.

Маша пошла на кухню. Нина Васильевна смотрела на Надю.

— Как ты?

— Не знаю.

— Понятно.

Они зашли. В доме было тепло. На плите что-то варилось.

Нина Васильевна не спрашивала ничего лишнего. Кормила, топила баню, давала Маше валенки для двора.

Через неделю к воротам пришёл Иван Тихонович — сосед. Большой, медленный, вдовец три года.

— Нина Васильевна, дрова нужны? Я привёз.

— Не нужны, спасибо. У меня племянница гостит с дочкой.

Надя вышла во двор — за водой. Иван Тихонович снял шапку.

— Добрый день.

— Добрый, — сказала Надя.

Маша выбежала следом.

— Дядя, а у вас есть собака?

— Есть. Рыжик. Хочешь посмотреть?

— Хочу!

— Маша, — начала Надя.

— Ничего, — сказал Иван Тихонович. — Пусть посмотрит. Рыжик добрый.

Маша ушла смотреть Рыжика. Иван Тихонович помолчал.

— Давно в Москве?

— Двенадцать лет.

— Трудно одной?

— Да.

— Понятно.

Он не предлагал ничего. Просто сказал «понятно» и стоял рядом. Это было странно и хорошо одновременно.

Маша вернулась.

— Мам! Там Рыжик и у него будка! Деревянная! Можно я завтра опять?

— Спрашивай у дяди.

— Дядя, можно?

— Можно, — сказал Иван Тихонович.

Надя смотрела ему вслед. Нина Васильевна вышла на крыльцо.

— Иван Тихонович? — спросила Надя.

— Хороший человек, — сказала свекровь. — Жена умерла три года. Держится.

— Вижу.

— Не торопись никуда, — сказала Нина Васильевна. — Озерки никуда не денутся.

— Я знаю.

— Ты не знаешь ещё, — сказала она. — Но узнаешь.

Маша уже договорилась прийти к Рыжику завтра в десять.

Она всегда умела договариваться быстро.