Двадцать лет

Когда свекровь Нина Ивановна умерла, Люба не плакала.

Не потому что не было жаль. Просто за восемнадцать лет ухода она уже потратила все слёзы — на пятиутренние подъёмы, на отменённые отпуска, на детей, которые росли сами по себе, пока мама была «у бабушки».

Муж Виктор работал. Это было его объяснение всему.

— Ты же дома. Тебе удобнее.

Удобнее. Вот как это называлось.

Через две недели после похорон позвонила золовка Ирина. Из Питера. За восемнадцать лет она приезжала к матери четыре раза.

— Люба, я хотела поговорить о квартире мамы.

— Я слушаю.

— Ну, мы с Витей дети, нам обоим по половине положено.

Люба аккуратно положила трубку на стол. Не бросила — положила. Постояла. Подняла снова.

— Ирина, я хочу, чтобы ты кое-что знала.

Я восемнадцать лет вставала в пять утра. Я купала, кормила, возила в больницы. У меня три тетради с записями — каждый день, каждая таблетка, каждый врач. Я бросила работу в сорок два года. Пенсии у меня, считай, нет.

— Но ты же жена. Это твой долг.

— Я жена Вити, — сказала Люба спокойно. — Мамой твоей мне быть никто не предлагал. Записи есть. Юрист тоже.

Ирина положила трубку.

Виктор узнал вечером. Долго молчал.

— Ты правда обратилась к юристу?

— Правда.

— Зачем?

— Потому что, Витя, «ты же дома» — это не оплата. А восемнадцать лет — это не мелочь.

Он смотрел на неё. Долго.

— Я не думал об этом так.

— Знаю. Именно поэтому я думала сама.

Юрист объяснил: прямых прав нет, но суд учитывает фактический уход. Через три месяца судья смотрела записи. Выслушала Иринину сторону. Выслушала Любину.

Две трети отошли Виктору и Любе совместно. Треть — Ирине.

Дома Виктор сидел тихо.

— Лю, — сказал он наконец. — Я... думаю, я был неправ. Что говорил «тебе удобнее».

— Да, — сказала она.

— Прости.

Это было первый раз за восемнадцать лет, когда он сказал это именно так. Не отмахнулся, не объяснил — просто сказал.

Люба налила ему чай.

— Садись, — сказала она.

Это был не ответ на его прощение. Это было что-то больше.