Зима сорок шестого

Глаша нашла мальчика в декабре сорок шестого.

Не нашла — привезли. Соседка тётя Нюра: «Глаша, вот. Нет у него никого. Мать умерла в дороге».

Мальчику было лет шесть. Звали Петя.

Глаша смотрела на него. Маленький, в шапке надвинутой до носа, смотрел исподлобья — не испуганно, просто настороженно.

— Есть хочешь? — спросила Глаша.

— Хочу.

— Заходи.

Муж Митрий пришёл с работы в восемь.

— Это кто?

— Петя. Мать умерла. Из эвакуации возвращались.

Митрий смотрел на мальчика. Петя смотрел на Митрия — без страха.

— Ужинал?

— Ужинал.

— Спать где?

— У нас места нет особо. На печи пока.

— Ладно.

Митрий умылся, сел за стол. Потом сказал:

— Глаша. Нас самих двое в одной комнате.

— Знаю.

— Куда он?

— Не знаю. Посмотрим.

— Посмотрим — это надолго.

— Наверное.

Митрий замолчал. Пил чай. Смотрел на чашку.

Потом спросил:

— Петя. Тебе как — у нас?

— Нормально.

— Нормально хорошо?

— Нормально нормально.

Митрий кивнул.

— Ладно.

Петя рос у них. Ходил в школу. Помогал по хозяйству — не потому что просили, сам видел что нужно.

В пятьдесят третьем году, когда Пете было тринадцать, он спросил:

— Глаша. Можно я буду называть тебя мамой?

Глаша стояла у плиты. Не обернулась.

— Можно, — сказала она.

Помешивала суп.

Митрий вошёл вечером, услышал от Глаши. Долго молчал.

— Я папой буду тоже? — спросил он наконец.

— Спроси его сам, — сказала Глаша.

Митрий спросил. Петя сказал «да» — коротко, как всегда.

Митрий покашлял. Вышел в сени.

Постоял.

Вернулся.