Пятьдесят четвёртый год

Пелагее принесли мальчика в октябре пятьдесят четвёртого.

— Пелагея, вот. Мать умерла, отца нет. Больше некому.

Мальчику было три года. Звали Гриша.

Пелагея была одна — муж не вернулся с войны, своих детей не было. Работала на ферме, держала огород. Еле сводила концы с концами.

— Тётя Клаша, — сказала она. — Я еле сама.

— Знаю. Но вот, посмотри на него.

Пелагея посмотрела.

Гриша смотрел на неё спокойно. Без слёз, без страха. Маленький взрослый, который уже понял как устроен мир.

— Ну, — сказала Пелагея. — Заходи.

Гриша зашёл.

Первую неделю молчал. Потом однажды спросил:

— Тётя, а мама придёт?

— Нет, Гриша.

— Умерла?

— Умерла.

— Я знаю, — сказал он. — Просто спросил.

Соседи говорили по-разному. «Зря взяла». «Намучаешься». «Чужой ребёнок всегда чужой».

Пелагея отвечала: «Посмотрим».

Смотрела двадцать лет.

Гриша вырос. Ушёл в армию, вернулся. Женился на Тоне, работал на заводе, стал мастером.

Когда Пелагее было уже семьдесят, Гриша приехал с Тоней.

— Мама, — сказал он. — Мы хотим чтобы ты жила с нами.

— Зачем? У вас своя жизнь.

— Ты наша жизнь, — сказал он просто. — Ты же понимаешь?

Пелагея посмотрела на него. Те же спокойные глаза — как тогда, в пятьдесят четвёртом.

— Понимаю, — сказала она.

Прожила с ними шестнадцать лет. Когда умерла — на руках у Гриши. Он держал её руку и она слышала как он говорит:

— Мама. Мама.

Этого было достаточно.