Апрель сорок третьего

Прасковья получила письмо в апреле сорок третьего.

Незнакомый почерк.

«Прасковья Никитична. Пишет вам боец Семён Егорович Рогов, товарищ вашего мужа Фёдора. Фёдор Иванович жив, ранен в марте под Харьковым — рука и бок. Сейчас в госпитале, поправляется. Сам писать пока не может. Просил передать — жив, думает о вас и о Петруше. И ещё просил напомнить: в сарае, за кадкой с гвоздями, в полу под третьей доской от стены, там жестянка. Он закопал ещё до войны. Деньги. На крайний случай. Пока не трогайте».

Прасковья прочитала три раза.

Потом пошла в сарай.

Нашла третью доску. Приподняла.

Жестянка была там.

Не открыла. Накрыла доской. Вернулась в дом.

Вечером сказала сыну Петруше — ему было семь лет:

— Папа живой. Ранен, лечится.

— Придёт?

— Придёт. Выздоровеет и придёт.

Петруша кивнул серьёзно.

— Мам. Я буду его ждать у окна каждый вечер.

— Жди.

Написала Семёну Рогову тем же вечером.

«Семён Егорович, спасибо. Жестянку нашла. Не открывала. Петруша здоров, ждёт отца. Скажите Фёдору — справляемся. Ждём».

Ответ пришёл через два месяца — другой почерк, другой человек.

«Прасковья Никитична. Семён Егорович Рогов погиб в мае. Я его товарищ, Михаил Сидоров. Успел рассказать мне про вас, просил написать если что. Фёдор Иванович жив, идёт вперёд».

Прасковья стояла с письмом.

Успел написать. И погиб.

Фёдор вернулся в сорок пятом, в августе.

Шёл по улице. Петруша увидел из окна — выбежал, закричал.

Прасковья стояла на пороге.

Фёдор дошёл. Остановился.

— Жестянку не открывала?

— Не открывала.

— Два года.

— Ты сказал — крайний случай.

— Был?

— Нет.

Он обнял её.

— На жизнь хватит, — сказал он. — На долгую.

— На долгую, — сказала Прасковья.

Петруша стоял рядом и держал отца за руку. Крепко.