Рыбка для Клавдии

Вы Клавдию с рынка знаете? Ну как же не знаете — старенькая такая, скрюченная, пирожками торгует. Она ж мне соседка, я её сорок лет знаю. Так вот я вам расскажу, как оно вышло, потому что вы, поди, думаете, что она всегда одна там стоит.

Пенсия у неё — смех, а не пенсия. Дом развалился, крыша течёт. Вот и месит тесто в четыре утра, а в шесть уже на ветру стоит с пирожками по десять рублей. Продавала мало: молодые идут с телефонами, мимо, никто не смотрит.

А как-то раз остановился у прилавка мальчишка. Лет восьми, оборванный, губы потрескались. Смотрит на пирожок так, что у бабы сердце в пятки.

— Сколько? — говорит и в кулаке две монетки держит.

— А у тебя сколько?

— Двадцать.

— Ровно на два, — сказала Клавдия, а сама три завернула.

Он один съел, второй съел, а третий за пазуху спрятал. «Это сестре, — говорит. — Она болеет». Клавдия и слова не сказала. Только завтра оставила ему на прилавке пакет — шесть пирожков. Так пошло. Приходит он каждый день, она ему кладёт всё, что не продалось.

Гришей звали. Она ему про мужа рассказывала, про сына, что в город уехал да носа не кажет. Он молчал и слушал, обеими руками пакет держал.

А потом не пришёл. Неделю нет, вторую нет. Клавдия у прилавка стоит и на толпу смотрит. Ну и пошла она. Палку взяла и пошла по тем адресам, что он мельком называл. Нашла сарай на окраине. Мать пьяная, ничего не понимает, а сестрёнка на полу горит вся. Гриша рядом сидит, лоб ей тряпкой обтирает.

— Ты что ж мне не сказал, что она так плоха?! — закричала Клавдия. — Ты что ж…

Скорую вызвала, девочку увезли, Гриша с ней. А через две недели вернулся, на рассвете. Встал рядом с прилавком и стоит.

— Бабушка Клава, — говорит. — Можно я вам помогать буду? Я тесто мешать умею.

Она на него посмотрела, потом на свои руки скрюченные.

— Умеешь, значит? — говорит. — Ну, завтра в четыре вставай.

Так и стоят теперь вдвоём. Вы её сейчас на рынке увидите — а рядом парнишка, тесто ей подаёт. И пирожки у них — вы бы только пробовали.