ЗАНЯЛ У НАПАРНИКА, ВЕРНУ С ЗАРПЛАТЫ

Оля готовила ужин из того, что было, — макароны и куриную печень без сметаны, потому что сметана стоила денег, которых не было. Никогда не было.

Родила она в двадцать три, через год после того как познакомилась со Стасом, — залетела, он сразу предложил расписаться, уговорил оставить. С тех пор — съёмная квартира подешевле, детское питание, которое съедает всю зарплату, и сама Оля в дырявых кроссовках уже половину зимы, потому что старые сапоги не сходятся после родов, а на новые денег нет.

Стас работал, прокладывал интернет от одной известной компании, приходил уставший. Он не был плохим мужем — просто уставшим, как и она, и не всегда замечал то, что было прямо перед глазами.

На январских праздниках приехала двоюродная сестра Оли — предложила пройтись по магазинам. Оля, не выходившая никуда месяцами, согласилась, взяла с собой Стаса и коляску.

— Оля, а сапоги себе не хочешь? Что ты в драных кроссовках ходишь, — заметила сестра у витрины.

— И правда, Оль, давно бы купила, — удивился Стас, не заметив, как побледнело её лицо.

— На какие деньги? — вырвалось у Оли громче, чем она хотела. Продавщица за прилавком подняла голову.

— Так у тебя пособие, — начал он.

— Пособие всё на смеси и памперсы уходит, Стас, ты вообще считал когда-нибудь? — она уже не могла остановиться, слова выходили резче, чем сама хотела.

Сестра, чувствуя неловкость, предложила занять денег — Стас отказался, коротко, глядя в пол.

Всю дорогу домой молчали. Оля злилась не столько на мужа, сколько на саму эту усталость — бесконечную, из месяца в месяц, — но выместила её всё равно на нём, потому что он был рядом, а бедность нет.

— Ты меня перед сестрой опозорил своим удивлением, — бросила она дома, снимая куртку. — Как будто я сама виновата, что хожу в этом.

— Я не то хотел сказать, — попытался Стас, но она уже ушла в комнату, хлопнув дверью тише, чем ей хотелось бы, — ребёнок спал.

Через час она услышала, как хлопнула входная дверь. Куртка Стаса исчезла с вешалки.

Оля не сразу забеспокоилась — решила, вышел проветриться, вернётся через полчаса. Но полчаса прошли, потом ещё час. Телефон он не взял — лежал на тумбочке, она видела.

Она написала ему в мессенджер с чужого старого планшета, зная, что он не увидит: «Стас, спишь?» — просто чтобы что-то делать руками, унять тревогу.

К полуночи, когда снегопад за окном усилился, а Стаса всё не было, Оля надела куртку поверх домашнего и вышла на лестничную клетку — просто постоять, послушать, не хлопнет ли где-то дверь подъезда.

Он появился из-за поворота двора минут через двадцать — заснеженный, с пакетом в руке, шёл медленно, будто решая что-то по дороге.

— Ты где был? — крикнула она вниз, уже не сдерживая голос.

Он поднял голову, посмотрел на неё, стоящую в одной куртке на морозе.

— Ходил гулять, — сказал он, поднимаясь. — Потом решил зайти в магазин, пока он ещё открыт.

Он протянул ей пакет молча, не глядя в глаза, — коробка с сапогами, простыми, но новыми.

— Откуда деньги? — спросила она тихо, забирая коробку.

— Занял у напарника, — сказал он, отряхивая снег с плеч. — Верну с зарплаты, ничего.

Оля стояла на лестнице с коробкой в руках, не зная, что сказать — ни спасибо, ни прости не шли с языка легко после всего, что она наговорила.

— Замёрз, — сказала она вместо этого. — Пошли домой, чаю налью.

Дома, пока грелся чайник, Оля молча достала из шкафа старый плед — тот самый, в клетку, которым укрывалась ещё до родов, — и укутала Стаса, сидевшего на табурете с озябшими руками, зажатыми между коленей.

— Спасибо, — сказала она наконец, садясь напротив него. — За сапоги. И извини, что я тогда, в магазине.

Он кивнул, не глядя на неё, но руку из-под пледа протянул, нашёл её ладонь на столе.