Хромая

В деревне Хромую Дуню не звали ни на свадьбы, ни на посиделки — не со зла, просто как-то так повелось. Левая нога у неё с рождения была короче правой, ходила она вперевалку, и бабы, глядя ей вслед, вздыхали одинаково: не жених, мол, товар, кому такая нужна.

Жила Дуня с отцом-бобылём на краю деревни, у самого леса. Работала за двоих — и корову доила, и печь топила, и огород копала, хромая от грядки к грядке так быстро, что здоровые не поспевали. А по вечерам вязала. Носки, варежки, платки — пуховые, тонкие, из козьего пуха, что сама чесала. Вязала и складывала в сундук. Зачем — не знала. Привычка.

Приехал в деревню учитель, молодой, городской, из тех, что присылали после училища на три года. Поселился у вдовы Прасковьи, а первую зиму встретил так, что чуть не помер: ветер в избе гулял, валенки казённые промокли, на груди хрипело. Прасковья лечила его малиной и причитала, а он смотрел в потолок и думал, что зря приехал.

В феврале, в самую стужу, на крыльцо к Прасковье кто-то положил свёрток. Без записки. Внутри — носки такой тонкости, что учитель сначала принял их за паутину, и платок на грудь, тёплый, как живой.

— Кто? — спросил он.

— Не знаю, — соврала Прасковья, хотя знала. Видела в окно, как по снегу уходила хромая фигура, припадая на левую ногу.

Свёртки появлялись всю зиму. То рукавицы, то шарф. Учитель отпоил себя, отогрелся, ожил — и к марту задался целью узнать, кому обязан. Ходил по избам, расспрашивал, разглядывал чужие руки. Бабы пожимали плечами. Про Дуню никто и не подумал — она была не из тех, о ком думают.

Нашёл он её случайно. Шёл мимо, увидел на плетне сушится платок — тот самый узор, ромбиком, с кромкой в косичку. Толкнул калитку. Дуня стояла посреди двора с ведром, а увидев его, вспыхнула так, что даже шея стала красной, и хотела скрыться в сенях.

— Постойте, — сказал учитель. — Это вы?

Она молчала.

— Я вас две недели искал. Хотел сказать спасибо. Я бы без ваших носков в феврале умер, честное слово.

— Пустое, — выдавила Дуня, глядя в землю. — Я не для чего. Просто вы кашляли.

— Вот из-за того и спасибо.

Он пришёл на следующий день, потом на третий. Сидел на лавке, пока она пряла, рассказывал про город, про книги. Читал вслух. Дуня слушала, не поднимая глаз, и пальцы её на веретене замирали, когда он смеялся.

Бабы зашептались быстро. «Учитель к хромой ходит, — говорили они у колодца. — Пожалел, поди. Побалуется да уедет». Дуня слышала. Слышала и отцу говорила:

— Не надо ему, тятя. Пусть не ходит. Мне потом хуже будет.

А учитель, когда до него дошло, что говорят, пришёл к ней в тот же вечер. Не с цветами, не с речами. С табуретом.

— Вот, — поставил он его посреди двора. — Сяду, пока не прогонишь. Если засмеёшь — уйду. А не засмеёшь — я через два года домой не поеду. Мне в вашей школе детей учить надо, тут никого не осталось грамотных. И тебя мне надо. Такие руки я в городе не видел.

— Я хромая, — сказала Дуня тихо.

— Я заметил, — кивнул он. — И что?

Через три года он всё ещё был в школе. Хромая Дуня стала Евдокией Ивановной. А в деревне, если кто шёл мимо их дома в сумерках, видел в окне двух над одним столом — она вязала, он проверял тетради, — и никто уже не вздыхал ей вслед.