Февраль сорок пятого

Дарья получила письмо в феврале сорок пятого.

Незнакомый почерк, военная почта. Снова сердце ёкнуло — но не похоронка.

«Дарья Николаевна. Пишет вам Степан Воронов, однополчанин вашего мужа Григория Ивановича. Мы с ним дошли до Польши. Сейчас в госпитале — меня задело под Познанью, Григорий Иванович цел и здоров. Он просил написать сам не успевает — бои каждый день. Просил сказать: жив, думает о вас и сыне Мишеньке. И ещё просил напомнить — под крыльцом, слева от ступеней, там банка жестяная. Он закопал перед уходом. Для вас на всякий случай».

Дарья отложила письмо.

Под крыльцом. Слева.

Надела пальто, вышла в холод. Нашла нужное место. Поковыряла лопатой.

Банка была там. Тяжёлая.

Открывать не стала. Поставила на крыльцо.

Пойдёт внутрь — потом решит.

Написала Степану Воронову тем же вечером.

Написала что Мишенька здоров, в школе хорошо учится. Написала что работает на фабрике, справляются. Написала: «Банку нашла. Не открываю пока. Мишенька тоже знает — папа скоро вернётся».

Дарья не знала что Степан Воронов погиб через две недели после того как написал это письмо. Узнала потом, от другого однополчанина.

Успел написать.

Григорий вернулся в июне сорок пятого. Живой, с медалями, похудевший.

Мишенька увидел его с порога и закричал — побежал.

Григорий опустился на колени прямо во дворе.

Дарья стояла у крыльца.

— Банку не открывала, — сказала она.

Григорий поднял голову.

— Не открывала?

— Твоё сказал — так и есть.

Он встал. Подошёл.

— Степан написал?

— Написал. — Дарья помолчала. — Он погиб, Гриша.

Григорий закрыл глаза.

— Знаю.

— Успел написать.

— Знаю. Я просил его.

Они стояли. Мишенька держал отца за руку и молчал — понимал что не время говорить.

Потом Григорий пошёл под крыльцо. Взял банку.

Открыл.

Деньги — немного, старые.

— На жизнь, — сказал он.

— На жизнь, — согласилась Дарья.

— Степан успел написать, — повторил Григорий. — Хороший был человек.

— Хороший.

Мишенька смотрел на них.

— Папа, — сказал он. — Идём домой?

— Идём, — сказал Григорий. — Идём домой.