ЧЕМОДАН НА КОЛЁСИКАХ

 

Виктору было шестьдесят, когда он решил переехать — не в другой город, а в другую жизнь: продал квартиру в столице, где прожил всю жизнь, купил домик в маленьком приморском посёлке, о котором мечтал с юности.

Дети отговаривали — куда ты, отец, один, без знакомых, в старости место менять опасно.

Виктор не слушал. Собрал один чемодан на колёсиках — остальное продал или раздал — и уехал.

Первые месяцы дались тяжело — соседи смотрели настороженно на чужака, местный уклад жизни был непривычным, тишина по вечерам казалась оглушительной после столичного шума.

Была и ночь, месяца через два, когда Виктор сидел один на крыльце своего нового дома, слушал шум моря и всерьёз думал, не совершил ли он самую большую глупость в жизни — продал квартиру, разорвал привычные связи ради тишины, в которой оказалось слишком много одиночества.

На следующее утро, разбирая коробки, он наткнулся на старый набор инструментов — ещё армейский, доставшийся от отца. Решил, что раз уж приехал, надо хоть с чем-то быть полезным, и вышел во двор посмотреть, не нужна ли кому помощь по мелочи.

Разговорился он случайно с соседом через забор — тот чинил лодочный мотор, безуспешно, Виктор в этом что-то смыслил ещё с армии, предложил помощь.

Так и познакомились — сосед оказался бывшим рыбаком, вдовцом, одиноким так же, как сам Виктор. Звали его Семён Егорыч.

Через год, в разгар лета, к Виктору неожиданно приехала дочь — проверить, не пропадает ли отец в глуши, как она себе представляла.

Она застала его во дворе — в компании трёх местных мужиков, все склонились над лодочным мотором, разложенным по частям прямо на расстеленной клеёнке. Виктор объяснял что-то, показывая рукой на деталь, а Семён Егорыч записывал в блокнот его слова — записывал, как ученик за учителем.

— Пап? — окликнула дочь, не сразу узнав отца в этом загорелом человеке с испачканными маслом руками.

Виктор поднял голову, увидел её, широко улыбнулся, вытер руки о тряпку.

— О, приехала! Погоди, дай мотор доведём, я тут им весь день голову морочу.

Дочь села на лавочку у забора, наблюдая, как отец, которого она всегда знала сдержанным, уставшим человеком в костюме, шутит с соседями, показывает какой-то приём с гаечным ключом, смеётся собственной шутке про то, что мотор капризнее иной жены.

Вечером, когда гости разошлись, дочь спросила осторожно — не жалеет ли он, не скучно ли одному в таком захолустье.

— В ту первую осень чуть было не пожалел, — признался Виктор честно. — Сидел вот тут, на крыльце, думал — куда меня понесло на старости лет. А потом Семён Егорыч мотор свой приволок чинить, и как-то затянуло.

Ужинали вечером все вместе, во дворе, — Семён Егорыч принёс копчёную рыбу собственного улова, дочь впервые за долгое время видела отца таким разговорчивым.