Дедовы сапоги

Я ненавидел эту деревню. Мне было пятнадцать, родители развелись, и обоим стало не до меня, поэтому на лето меня сплавили к деду Тимофею. Связь тут ловила только у старой берёзы за околицей, и я торчал под ней часами, как дурак.

Дед со мной не разговаривал. Ставил на стол миску с кашей и уходил по своим делам. Я огрызался — он молчал. Мне казалось, что он меня просто терпит.

Приступ случился в июле. Я вышел в огород и увидел, что дед сидит на грядке, серый, и хватает воздух ртом. Я даже не сразу понял, что это не шутка. Скорую вызвать — связи нет. Тогда я побежал. В его сапогах, потому что мои кроссовки остались в грязи у калитки, а сапоги стояли ближе всего. На два размера больше, я их чуть не терял на бегу.

До соседней деревни пять километров. Я не помню, как бежал. Помню только, что ноги стёрлись в кровь ещё на втором километре, а я всё равно не останавливался. Ворвался в первую избу и заорал: «Дедушке плохо!» — и уже потом упал.

Скорая приехала быстро. Дед потом говорил, что врач сказал: ещё двадцать минут — и всё. Я этого не слышал. Я сидел у палаты всю ночь, вцепившись в его сапоги, как в единственное, что у меня осталось.

Когда он открыл глаза, я сидел рядом с распухшими ногами.

— Ты чего тут? — прохрипел он.

— Сапоги принёс, — сказал я. Идиот. — Они тебе нужны будут.

Он посмотрел на меня долго, как на незнакомого. Потом отвернулся к стене и сказал коротко, неловко:

— Спасибо, внучок.

Домой вернулись через две недели. Я на следующее же утро встал раньше него и сам растопил печь. Он вышел, увидел — и ничего не сказал. Но за завтраком положил в мою миску масла побольше, чем себе.

Осенью за мной приехала мать, а я неожиданно упёрся.

— Я на Новый год приеду, — сказал я. — И на каникулы. Дед один.

Дед стоял на крыльце и мял в кулаке край рубахи. А на сапогах у порога всё ещё темнели засохшие пятна моей крови.