Лаяла на чужих

Жучку похоронили в феврале, в мёрзлой земле у самого забора, потому что дед Никифор велел — чтобы из окна видно было. Копал сам, хотя ему нельзя вставать с постели. Внучка отговаривала — он только рукой махнул.

— Она мне жизнь отдала, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ей яму как-нибудь выкопаю.

Вот с этого всё и началось. А началось раньше, в октябре.

Жучка жила у деда давно, лет четырнадцать. Слепая на один глаз, глухая на ухо, лает через раз. Внуки, приезжавшие на лето, дразнили её «музейной». Никифор кормил её сухарями в молоке, и она ела, глядя на него единственным глазом.

В ту осень он слёг. Кашель нехороший, из тех, что малиной не лечатся. Фельдшерица приезжала, качала головой. Дочь звонила из города и обещала приехать «как получится». Жучка перебралась с крыльца в дом и легла у кровати, не отходя, даже есть не шла, пока хозяин не прикрикнет.

В конце октября, ночью, Никифор попытался встать за водой — и упал. Не мог ни подняться, ни крикнуть: голос пропал. Лежал на холодном полу и думал, что вот так оно и кончится, никто и не хватится до утра.

Жучка залаяла.

Не лениво, для порядка, как обычно. Она рвала голос, хрипела, срывалась на визг. Кидалась к двери, царапала её, бежала обратно к хозяину, лизала лицо, и снова лаять. Слепая, глухая, старая — она лаяла на всю тёмную улицу, как будто хотела разбудить весь мир.

Первым услышал сосед Мишка, парень лет двадцати, возвращавшийся с гулянки. «Чего Жучка разоралась?» Пошёл посмотреть. Постучал в окно — тишина. Толкнул дверь, а она не заперта. В комнате на полу дед.

Скорая приехала за час. Врач потом сказал: опоздай на полчаса — не откачали бы.

Дочь примчалась на третий день, растерянная, с красными глазами.

— Пап, — сказала она в палате. — Я не знала, что так серьёзно. Я думала, ты справляешься.

— А я справлялся, — слабо усмехнулся Никифор. — Пока меня Жучка не подняла.

Домой его выписали к ноябрю. Жучка вылезла из будки, шатаясь, и ткнулась мордой в его колени. Он с тех пор сам разжёвывал ей мясо — у неё зубов почти не осталось. Внукам говорил одно: «Собаку не обижать».

Она прожила ещё два с половиной месяца. Умерла тихо, на его постели, у самых ног.

Никифор долго стоял над свежей ямой у забора, а потом, ни к кому не обращаясь, сказал вполголоса:

— Лаяла. Всю ночь лаяла на чужих.