Пятьдесят третий год

Груня взяла Гришу в пятьдесят третьем году.

Война давно кончилась, а сирот ещё было много.

Грише было четыре. Привела соседка — «больше некому, Груня, смотри какой мальчик, хороший».

Груня смотрела. Муж не вернулся с войны, своих детей не было.

— Есть хочешь?

— Хочу.

— Заходи.

Первые недели Гриша был тихий. Ел хорошо, спал хорошо. Вопросов не задавал.

Потом спросил однажды — вечером, когда Груня чинила его рубаху:

— Тётя Груня. А ты меня выгонишь?

— Зачем выгонять?

— Я плохой бываю.

— Ты не плохой, — сказала Груня. — Ты просто маленький.

— А когда большой стану?

— Когда большой станешь — помогать будешь.

Гриша подумал.

— Ладно.

Так и жили. Гриша рос. Помогал — без напоминаний, сам видел что нужно.

В семнадцать ушёл в армию. Написал Груне оттуда — каждый месяц, без пропуска. Она хранила все письма в жестяной коробке из-под чая.

Вернулся в двадцать. Постучал утром.

Груня открыла дверь — стоит в шинели, вытянулся, стал мужиком.

— Пришёл, — сказала она.

— Пришёл.

Прошёл на кухню. Сел за стол. Огляделся.

— Печь коптит, — сказал.

— Коптит. Не успела разобраться.

— Сегодня починю.

Привёз ей платок — хороший, городской.

— Зачем тратился.

— Это тебе. За всё.

— Ни за что. Просто так взяла.

— Нет, не просто.

Печь починил в тот же день. Потом наладил забор, перекрыл крышу. Руки золотые — всегда так.

Потом женился на Зое, построил свой дом. Но к Груне заходил каждую неделю.

Когда Груня совсем постарела и одной стало трудно, Гриша сказал:

— Зачем мне к тебе, — говорила Груня. — У тебя жена, дети.

— Ты наша жизнь, — сказал Гриша. — Ты же понимаешь?

— Ещё чего.

— Мам, — сказал он.

Груня замолчала.

С тех пор он так и говорил: мам. Первый раз сказал случайно, потом — просто всегда так.

Груня никогда не поправила.