Не мой сын

Анна Петровна всю жизнь мечтала о ребёнке. Не получилось — годы ушли на лечение, потом муж умер, потом она осталась одна в большом доме на краю посёлка. Соседи говорили: «Хорошая, добрая, а в глазах пустота».

Мальчика привезли из района в конце августа. Ему было девять, звали Тёмой. Мать лишили прав, отца не было, тётка от него отказалась. Анна Петровна взяла его под опеку по горячке — увидела фото в списке нуждающихся и не смогла закрыть страницу.

Первую неделю Тёма не разговаривал вообще. Ел молча, спал не раздеваясь, на ночь клал под подушку нож — маленький кухонный нож, который тайком стащил из ящика. Анна Петровна нашла его в первую же ночь. Ничего не сказала, положила обратно.

Он оказался сложным. Ломал вещи, огрызался, убегал в лес. Воровал варенье с полки, хотя ему стоило только попросить. Прятал еду в карманах, будто боялся, что завтра её не будет. Учительница в школе жаловалась: дерётся, врёт, ничего не делает.

Анна Петровна терпела. Иногда не выдерживала: запиралась в спальне, садилась на кровать и думала, что зря, что не по силам, что надо вернуть. Потом слышала за стеной, как Тёма во сне зовёт кого-то — не её, чужое имя, — и вставала, шла к нему, поправляла одеяло.

В ноябре он сорвался. Разбил лампу — старую, от покойного мужа, единственную память. Стоял среди осколков, бледный, и смотрел на неё с той дикой готовностью, с которой смотрят дети, ожидающие удара.

— Ну бей, — процедил он. — Давай. Все бьют.

Анна Петровна опустилась на колени рядом. Собрала один осколок, потом другой.

— Никто тебя не будет бить, — сказала она тихо. — Ни сегодня, ни завтра. Лампа — это вещь, Тёмушка. Вещи ломаются. Люди — нет. Ты не сломался, ты просто испугался.

Он стоял неподвижно. Потом что-то дрогнуло в его лице, и он расплакался — не по-детски, хрипло, будто разучился.

— Я не хотел, — выдавил он. — Я не хотел…

Она обняла его — первый раз за три месяца. Он пах лесом, сыростью и чем-то детским, забытым. Дрожал всем телом, вцепившись в её рукав.

— Знаю, — сказала она. — Знаю, милый.

Нож из-под подушки исчез в декабре. Анна Петровна заметила это через неделю — просто откинула подушку и не нашла. Ни слова не сказала. Только испекла ему в тот вечер пирог с яблоками, не по праздникам, не по причине.

В марте Тёма впервые назвал её по имени. «Анна Петровна, вы садитесь, я чай налью». В апреле — «тётя Аня». В июне, когда они сидели на крыльце и смотрели, как закат ложится на поле, он сказал, глядя в сторону:

— Можно я вас мамой буду звать? Не насовсем. Пока не разонравится.

— Пока не разонравится, — согласилась она, и голос у неё дрогнул.

Он не разонравился ни через год, ни через десять.