Приехали в деревню доживать лето — а решили остаться навсегда

«Сбегут, помяните мое слово! До первых заморозков не дотянут!» - наша соседка Зинаида аж пустым ведром об сруб колодца грохнула. Всё Заречье тогда к окнам прилипло, когда заскрипела заржавевшая калитка дома Морозовых, что добрый десяток лет заколоченным стоял.

Дом-то этот сиротой стоял с тех самых пор, как я стариков Морозовых, Илью да Марию, в последний путь проводила. Дочка их, Тонечка, как отучилась да замуж вышла, так и упорхнула за супругом в другую область. Жили-то они далеко, край неблизкий, вот и наведывалась она к старикам своим ох как редко - приедет, бывало, на денек-другой, бегом да мельком повидается, и снова в путь. И вот, здрасьте вам - явилась на старости лет. Да не одна, а с мужем.

Вышли они во двор, и у меня аж сердце защемило. Николай Петрович в курточке легкой от сырого ветра зябко ежится, на покосившийся забор с глухой тоской смотрит. А Тоня, Антонина Ивановна значит, замерла посреди заросшего крапивой двора, плечи опустила, а во взгляде такая растерянность застыла, словно она не к родному порогу вернулась, а в чужом лесу заблудилась.

Понимаете, какое дело... Односельчане наши сначала к ним настороженно отнеслись. Люди здесь к земле привыкшие, руки в мозолях. А тут - городские пожаловали. Зачем, думаем, на старости лет им эта морока?

Соседка их, Зинаида Михайловна, баба острая на язык, всё ворчала у колодца:

- Ишь, интеллигенция пожаловала! Он с газетой у окна сидит, как председатель, а она к печке подойти боится, сажи пугается! Долго ли протянут? Сбегут к своим удобствам, помяните мое слово.

А я слушала и думала: не суди, Зина, не суди. Всякому свое время нужно, чтобы к деревенской жизни привыкнуть.

Зашла я к ним через недельку проведать. В избе зябко, сыростью тянет - дом-то за годы отсырел, протопить его умение нужно. Николай Петрович в очках, газету прошлогоднюю листает, а сам хмурый, как туча.

Прохожу на кухню, а там Тоня сидит на табуреточке. Плечи опущены, руки на коленях лежат. Пахнет в доме не хлебом теплым, а пылью да растерянностью.

- Тонечка, - говорю тихонько, - что ж ты, милая? Давай-ка давление померяем.

Достала свой аппарат, манжету на руку ей надела. А у нее рука дрожит, пальцы холодные.

- Семёновна, - шепчет она мне, - не справляюсь я. Дрова сырые, дым в избу идет. Спина ноет, воды принести - целое испытание. Коля мой сердится, скучает. Зачем мы приехали? Думали, тут покой найдем, а тут труд каторжный.

Накапала я ей валерьяночки в стаканчик с теплой водой.

- Не переживай, - говорю. - Притретесь еще.

И вот ведь как, милые мои, жизнь иногда оборачивается. Зинаида Михайловна наша, хоть и ворчала, а сердце у нее не камень.

Шла я как-то поутру с вызова, слышу - калитка у Морозовых скрипнула. Смотрю, а это Зинаида наша по-соседски к ним во двор уверенным шагом идет, а в руках у нее небольшой ящичек с рассадой огуречной.

Подошла я поближе, слышу.

- Ты, Антонина, не так лунку делаешь! - голос у Зины строгий, но без злобы. - Кто ж так сажает? Ты ж росточек по самые уши закопала, задохнется он у тебя в земле-то! Дай-ка сюда совок!

Смотрю - Тоня наша стоит в галошах, халатик старенький, а на лице не обида, а внимание такое робкое. И Зина, кряхтя, показывает ей, как лунку водичкой пролить, как нежный стебелек аккуратно в землю опустить да пушистой земелькой легонько прижать.

С того дня всё и начало меняться.

Зинаида стала к ним каждый вечер захаживать. То грибные места покажет, то научит, как задвижку в печи вовремя закрыть, чтобы тепло до утра держалось, а угара не было.

А Николай Петрович? Ох, с ним вообще умора вышла! Пошел он как-то на речку с удочкой своей дорогой, блестящей. Сидит час, другой - ни поклевки. А тут дед Митрий наш с простым удилищем ореховым рядышком пристроился. За полчаса пяток рыбин вытянул.

Николай Петрович аж крякнул от досады. Лицо потемнело, взгляд тяжелый сделался. Думала, поругаются. А Митрий ему хитро так прищурился и говорит:

- Ты, Петрович, червя-то не жалей. И плюнь на него для верности. Тут рыба простая, ей твои блестяшки заморские ни к чему.

Через неделю смотрю - идут двое с рыбалки. Митрий и Николай Петрович. Сапоги в глине, штаны мокрые, а смеются так, что на другом конце деревни слышно. В ведре у Петровича караси плещутся, а сам он помолодел будто лет на десять.

Так и лето покатилось. Незаметно, как бусины с порванной нитки.

В августе прохожу мимо их двора. Пахнет так сладко - укропом свежим, яблоками, дымком от баньки. Забор поправлен, дровишки в поленницу ровненько сложены.

Тоня на крылечке сидит. Лицо загорелое, щеки румянцем налились, морщинки у глаз лучиками разбежались. Руки, правда, загрубели, земля под ногтями въелась, но глаза... Глаза у нее живые стали, ясные.

- Семёновна! - кричит. - Зайди на минутку, чаем угощу!

Зашла я. Сидим мы на веранде. На столе клеенка пестрая, варенье малиновое в розеточке. Николай Петрович сеть рыболовную распутывает, под нос себе что-то мурлычет. Зинаида тут же, пироги нарезает. Семья, да и только.

А я-то знаю, что осень на пороге. Спрашиваю осторожно:

- Собираться-то когда в город думайте? Сентябрь на носу.

Вдруг тишина повисла. Николай Петрович сеть отложил, на Тоню посмотрел. Взгляд у него такой долгий, теплый, как солнце августовское. Тоня платочек на плечах поправила, вздохнула глубоко.

- А мы, Валентина Семёновна, никуда не поедем, - говорит тихо, но твердо.

У меня аж сердце екнуло.

- Как не поедете? В зиму-то? Тут ведь снега наметет - до калитки не дойдешь. Печь дважды в день топить надо. Справитесь ли?

Николай Петрович подошел, руку жене на плечо положил. Рука шершавая, мужская, а прикосновение такое нежное, что у меня самой глаза заслезились.

- Справимся, Семёновна, - басит он. - Мы тут с Тонечкой посоветовались... Решили мы свои бетонные стены в городе продавать. Насовсем мы тут остаемся.

Зинаида аж пирог уронила.

- Батюшки! - всплеснула руками. - А как же ваши удобства?

- А удобства, Зиночка, они не в трубах теплых, - Николай Петрович усмехнулся горько. - Они в душе. Мы там, в городе, много лет рядом жили, а словно на разных берегах. Я в телевизор смотрю, она - в окно. Суета одна. А тут... Тут мы друг друга заново разглядели. Жизнь тут настоящая, Семёновна. Живая.

Весь сентябрь они бумаги оформляли. Деньги, что за городское жильё выручили, на ремонт пустили. Крышу перекрыли, окна новые справили. Баба Зина со своего огорода кое каких запасов дала.

Теперь иду мимо их дома - из трубы дымок вьется ровненько, светло так. В окне Тонечка машет, Николай Петрович во дворе снег чистит. Односельчане наши, что поначалу их чужаками считали, теперь как родных встречают. То молока парного занесут, то соленьями поделятся. Потому что видят перед ними свои, деревенские. Душой деревенские.

Вот и думай потом, где наше настоящее место на этой земле. Где та точка, в которой душа успокаивается и якорь бросает.

А случалось ли вам вот так, на склоне лет, всё бросить и жизнь с чистого листа начать?

Автор: Валентина Семеновна