Сорок лет потом

Лидии было пятьдесят шесть, и моря она не видела ни разу. Не сложилось — так она говорила, если заходил разговор.

В юности они с подругой Валькой копили на поездку, почти набрали — и тут подвернулось хорошее драповое пальто. Пальто она проносила одиннадцать лет, а Валька съездила одна и привезла ракушку размером с ладонь. Ракушка до сих пор стояла у Лидии в серванте.

Потом была свадьба, потом сын, потом дочь, потом кооператив, потом армия сына, потом институт дочери, потом внуки. Море всякий раз откладывалось. Открытка с синей водой и белым теплоходом висела на кухне лет двадцать — Лидия так привыкла, что перестала замечать.

Работала она дворником, двадцать шесть лет один и тот же двор у железной дороги. Смотреть привычнее было под ноги, чем в небо.

Мужа, Бориса, за сорок лет она изучила по молчанию. Молчит в газету — доволен. Молчит у окна — что-то надумал. Тридцать лет водил электрички, теперь на пенсии днями пропадал в гараже за переездом.

В тот вторник он пришёл раньше обычного, сел на кухне.

— Продал я гараж, — сказал он после паузы.

— Как продал? Кому?

— Пал Андреичу с четвёртого. Давно уговаривал.

Лидия открыла рот, чтобы спросить про деньги, — не продешевил ли, — но Борис достал из кармана две путёвки. Санаторий «Волна», Анапа, четырнадцать дней.

— Двадцать восьмого выезжаем, — сказал он и придвинул газету.

— Боря, ты в своём уме? Такие деньги. Лучше бы Ленке отдал, у неё кухня на ладан дышит.

— Ленке, — повторил он, не поднимая глаз. — Ленке, Витьке, внукам. А тебе когда?

И замолчал. Разговор был окончен.

Собираясь, Лидия полезла на антресоль за чемоданом и нашла коробку с белыми босоножками — купленными пятнадцать лет назад «на море». Так и пролежали. Она села на табуретку с ними в руках и заплакала.

— Ты чего? — удивился Борис.

— Ничего, — отмахнулась она.

Он посмотрел на босоножки и усмехнулся:

— Хорошие. Самое то.

Ехали двое суток. За окном еловые леса сменялись подсолнухами, потом мазанками и черешней у путей. Лидия почти не отходила от окна. Море она почувствовала раньше, чем увидела, — на одной из станций в открытое окно потянуло влажным и солоноватым, и сердце застучало, как перед свиданием в молодости.

От санатория до пляжа шли десять минут вниз по разбитому асфальту. Чем ближе, тем громче гул, которого она никогда не слышала. У неё подгибались колени, она держалась за локоть мужа.

Асфальт кончился, и она увидела.

Море лежало до самого неба, синее у берега, почти чёрное вдали, всё в мелких барашках. Больше всего, что она видела в жизни. Рука разжалась, отпустив его локоть.

— Ну вот, — сказал Борис. — Оно.

Она села на раскалённый песок, зарылась пальцами. Потом он сказал:

— Иди уже. Вода тёплая.

Она пошла медленно, босиком. Первая волна лизнула ступни и ушла, оставив пену у щиколоток. Ещё шаг. Вода поднялась до бёдер, обняла тёплой тяжестью.

Она легла на спину, раскинув руки, и волны качали её, как качают ребёнка. Сорок лет «потом» отвалились разом, как старая штукатурка, и под ними обнаружилась молодая девчонка Лида, которая так и не доехала до моря.

— Боря! — закричала она, обернувшись к берегу. — Иди сюда! Вода тёплая, как парное молоко!

Он поднялся с полотенца, приложил ладонь козырьком.

— Я потом, — отозвался он, и она знала, что он улыбается.

Вечером на скамейке у санатория, обгоревшая, разомлевшая, она всё никак не могла успокоиться.

— Знаешь, что я подумала, — сказала она тихо. — Глупая я была. Сорок лет ждала. А оно вот, рядом. Всего-то поезд да поезд.

Борис молча дал ей половину семечек. Потом сказал:

— На тот год ещё приедем. Гараж-то я хорошо продал. Половину денег отложил.

Она засмеялась — легко, молодо, как давно не смеялась.

— Ишь ты. Всё продумал.

Дома открытку с морем она сняла со стены. На её место повесила своё фото с отдыха. И по утрам, подметая двор, поднимала теперь голову к куполам вдалеке — думая не о том, что упущено, а о том, что впереди.