ЕСТЬ У МЕНЯ ПАПКА, ЗНАЕШЬ ОН КАКОЙ

Леонид развёлся давно, детей не нажил, и с тех пор гордился этим — свидетельство о разводе висело у него в рамке на стене, как трофей. Переехали его по службе в маленький городок, дали общежитие, в которое стыдно было кого-то приводить.

Татьяну он приметил на кассе в магазине — тихую, немолодую уже, одинокую, с девятилетним сыном Алёшкой. Через месяц переехал к ней — не женившись, просто так, временно, как он сам себе объяснял.

Жилось легко — Татьяна была покладистой, благодарной за то, что рядом появился непьющий мужчина. Леонид вечерами чинил в доме технику — утюги, розетки, мясорубку, — и это создавало видимость семейного уюта, которую он сам не признавал вслух.

Алёшку он поначалу раздражённо поправлял — то носки съехали, то шею не помыл. Татьяна виновато соглашалась, ругала сына, а в душе Леонида росла спокойная уверенность, что расстаться с этой женщиной будет легко — она и сама понимает, что не очень-то его достойна, да и сын у неё так себе.

Мальчик, впрочем, тянулся к нему — следил, как тот мастерит, бреется, разбирает технику. Называть никак не называл, изворачивался в обращениях.

Однажды Леонид взял его на рыбалку — и это ему самому неожиданно понравилось. Стал брать снова, регулярно, по выходным.

Придирки при этом никуда не делись — то носки, то грязь на шее, — но потом Леонид всё чаще замечал за собой, что после рыбалки ругает мальчика мягче, чем раньше, а иногда и вовсе забывает придраться, увлёкшись рассказом Алёшки про пойманного окуня.

Так и шло время, пока Татьяна не заболела — сильные боли в животе, которые она терпела до последнего. Перитонит, запущенный. Прооперировали срочно.

— А вы тут как? Алёшку куда? — спросила она перед больницей.

— К Валентине определяй, — отрезал Леонид. — Нечего на меня чужих детей вешать.

Он пришёл навестить её после операции — сам не зная зачем, стесняясь этой своей сентиментальности.

— Уходи, Лёня, — сказала Татьяна, отвернувшись к окну. — Собирай вещи. Не надо нам с тобой. Мне с Алёшкой вдвоём хорошо будет.

Он вышел ошарашенный, обозлённый — столько сделал для них, а в благодарность гонят.

Ноги сами понесли его не в общежитие собирать вещи, а к дому Валентины, где жил Алёшка. Под аркой он услышал голос мальчика — тот громко спорил с кем-то во дворе.

— Чего нет? Есть у меня папка! Знаешь он какой? Он вот такую рыбину поймал однажды! У нас утюг не работал, а он разобрал и починил, теперь лучше всех утюгов гладит! А мясорубку сделал — ни у кого таких нет! А знаешь, какой он добрый — он меня ни разу не шлёпнул. Он маме цветы дарит!

Леонид застыл за углом. Мальчишка всё выдумал — и в то же время каждое слово было правдой: и утюг, и мясорубка, и цветы, и что не шлёпал ни разу.

Он стоял долго за этим углом, глядя на мокрый снег под ногами, не решаясь ни уйти, ни выйти во двор. Потом всё же вышел.

— Алёшка, — сказал он. — Собирайся, домой пойдём.

На следующее утро они пришли в палату вдвоём — с кастрюлей супа, который сварили вместе, неумело, пересолив в спешке.