Мамка у меня Глаша-дурочка

Мамку мою в Каменке звали Глаша-дурочка. Она была такая с рождения. Говорила плохо, по-детски. Считать не умела. Улыбалась всем. Ходила по деревне в одном и том же платке, летом и зимой, и собирала цветы.

Меня она родила в сорок восьмом. От кого — никто не знает. Говорили всякое. Мамка не говорила. Может, не понимала, что надо сказать.

Жили мы вдвоём в бане на краю деревни. Бабка мамина, которая её растила, умерла, когда мне было два. Председатель отдал нам баню — больше ничего не было.

***

Мамка меня любила. Это я знал всегда. Она не умела готовить, не умела стирать как следует, не умела считать деньги. Но она садилась со мной на порог бани и пела. Одну песню, всё время одну. Про голубя. И гладила меня по голове. Часами.

Кормили нас соседи. Кто картошки принесёт, кто молока. Мамка работала на ферме — чистила навоз, это она могла. Ей платили трудоднями.

Я с пяти лет делал всё сам. Варил картошку. Топил печку. Стирал. Мамка смотрела и смеялась. Хлопала в ладоши. Говорила: Петенька умный.

***

В пятьдесят пятом, когда мне было семь, в Каменку приехала комиссия. Из района. Женщина в очках и мужчина с портфелем. Пришли к нам в баню.

Женщина посмотрела на мамку. Мамка сидела на лавке и улыбалась. Потом на меня.

— Ребёнка надо изъять, — сказала женщина. — Мать недееспособна. Условия антисанитарные. В детдом.

Мамка не поняла. Улыбалась.

Я понял.

Я встал перед мамкой. Как стенка.

— Не отдам мамку, — сказал я.

— Мальчик, тебя заберут, а не маму.

— Тогда она одна останется. Она без меня не сможет. Она не умеет печку топить. Она замёрзнет. Я не пойду.

***

Женщина в очках сказала: завтра приедем с милиционером.

Ночью я не спал. Мамка спала и улыбалась во сне. Я сидел у окна и думал, куда бежать.

А утром, когда приехала машина, у нашей бани стояла вся Каменка.

***

Я не знаю, кто их позвал. Может, соседка, тётка Клава, видела комиссию и пошла по дворам. Может, сами пришли.

Человек сорок. Бабы, мужики, старики. Председатель колхоза. Бригадир с фермы. Учительница.

Женщина в очках вышла из машины и растерялась.

Тётка Клава вышла вперёд.

— Вы мальчонку забирать? — спросила она. — А вы посмотрите на него. Он чистый? Чистый. Сытый? Сытый. В школу ходит? Ходит, учительница вот. Учится хорошо? — Она повернулась к учительнице.

— Лучше всех в классе, — сказала учительница.

— А Глашка что? — сказала тётка Клава. — Глашка дурочка. Это мы знаем. Тридцать лет знаем. А мальчишку она любит больше, чем мы своих. И он её любит. Вы его в детдом, а она что — помрёт тут одна? Нет уж. Мы за ними сами посмотрим. Всей деревней. Пишите так.

Председатель колхоза сказал: колхоз берёт шефство. Дадим им избу. Не баню.

***

Комиссия уехала. Без меня.

Через месяц колхоз дал нам избу — пустую, после умершего деда Евсея. Мужики перекрыли крышу. Бабы принесли посуду, одеяла. Учительница — книги.

Мамка ходила по избе, трогала стены и смеялась. Как ребёнок.

***

Мамка прожила до семьдесят девятого. Я окончил школу, институт. Стал инженером в районе. Женился. Мамка жила с нами. Нянчила моих детей. Пела им про голубя.

Когда она умерла, на похороны пришла вся Каменка. Тётка Клава, уже старая, стояла у гроба и плакала. Сказала мне:

— Петя. Она ж у нас одна такая была. Святая.