Сын полицая

Я Толика Шкуратова к нам в дом не пускала. Скажу прямо, чего уж теперь.

Отец его, Иван Шкуратов, в войну служил у немцев в полиции. После войны ему дали двадцать пять лет. Жена его, Шкуратиха, с сыном осталась в деревне. Как жила — непонятно. Колодец у неё был свой, отдельный: из общего ей брать не давали. В магазине ей отпускали последней. А Толика, как только он подрос, звали не по имени, а «полицаев выкормыш».

А у меня мужа в сорок третьем немцы расстреляли. В нашем же селе, у клуба. И стояли там при этом полицаи. Был ли среди них Шкуратов — не знаю. Может, был.

Поэтому когда мой Сашка, двенадцати лет, стал водиться с Толиком, я его выпорола. Первый раз в жизни. И сказала: ещё раз увижу — из дома выгоню.

Сашка смотрел на меня волчонком. Но перестал. Мне так казалось.

***

Было это в пятьдесят втором. Летом.

Сашка мой пошёл с пацанами на речку, на омут за мельницей.

Там глубоко и водоворот. Взрослые туда не ходили, а пацаны ныряли на спор. Сашка нырнул и не вынырнул.

Мне потом рассказывали, как было. Пацаны стояли на берегу и орали. Никто не полез — испугались. А Толик Шкуратов сидел поодаль, на бревне, он к ним не подходил, его к компании не пускали. Он вскочил, сбросил рубаху и кинулся в воду. Нырял три раза. На третий вытащил Сашку за волосы.

Сашку откачали. А Толик, когда вылез, сел на траву и сидел, трясся весь. Потом встал и ушёл домой, ни с кем не говоря.

***

Вечером я долго сидела у Сашкиной кровати. Он спал, а я смотрела на него и думала.

Потом встала, взяла с полки кринку сметаны, кусок сала и пошла через всю деревню к Шкуратихе.

Шла и чувствовала, как на меня смотрят из окон. Через всю деревню, по главной улице, днём ещё было светло. Вдова расстрелянного — к жене полицая. С сметаной.

Шкуратиха открыла дверь и отшатнулась. Подумала, видно, что ругаться пришла. Толик выглядывал из-за её спины.

Я поставила кринку на стол. Потом повернулась к Толику:

— Ты Сашку моего спас.

Он покраснел. Молчал.

— Приходи к нам завтра. На обед. И послезавтра приходи. Сашка тебя ждать будет.

Шкуратиха заплакала. Я тоже. Стояли мы с ней две бабы, вдова и полицайка, посреди её пустой избы, и ревели, а мальчишка смотрел на нас и не знал, куда деваться.

***

Толик стал ходить к нам каждый день. Деревня шепталась. Свекровь моя не разговаривала со мной до зимы. Ну и пусть.

А с колодцем было так. Через неделю я сама пошла с Шкуратихой к общему колодцу. Мы набрали по ведру, и я стояла рядом, пока она набирала. Бабы, что стояли в очереди, промолчали.

Отец Толика в лагере и умер, в пятьдесят шестом. Толик о нём никогда не говорил. Они с Сашкой вместе пошли в армию, вместе вернулись, вместе работали в мастерских. Когда в семьдесят первом хоронили Шкуратиху, гроб несли они вдвоём. И я шла сразу за гробом.