Только теперь

Эту историю рассказала мне соседка, Анна Сергеевна: стройная, несмотря на годы, с прямой спиной и такая спокойная, что я сперва не поверила, что она вообще умеет плакать.

Замуж она вышла в двадцать пять, по тем временам поздно. Жених достался не плохой и не хороший, подруги не завидовали. Любила ли она Геннадия? Сама не знала. Привыкла. Родился сын Димка, умный, серьёзный, и Анна решила, что так, наверное, и выглядит жизнь.

Генка был человеком скучным и жадным. На шутки не смеялся, в разговорах молчал, а в гостях через полчаса тянул её за рукав: «Поздно, пошли, завтра вставать». Родня Анны над ним посмеивалась, а потом звать перестала. Жили как на отшибе.

Отдыхать ездили в пансионат его завода, где он работал инженером. Три раза в день кормили, вечером танцы. На танцы Бородянские не ходили. «Зачем? — говорил Геннадий. — Туда пары ищут ходят. А нам это ни к чему, правда, Аня?» Анна кивала. Платье, которое приглянулось ей в витрине, он обошёл стороной: «Дорого. На рынке то же самое вдвое дешевле». Анна вздыхала и не спорила. Она работала в школе, в группе продлённого дня, и была красавицей, белокурой, с волной волос, но этого уже никто не замечал, и она тоже.

В шестьдесят он начал забывать. Сначала мелочи: где очки, какой сегодня день. Потом врач после нескольких инсультов назвал диагноз, который Анна не сразу смогла выговорить вслух.

— Кто эти дети? — спрашивал Геннадий, глядя на внуков.

— Геночка, — отвечала она, как говорят с маленьким, — это Данечка и Алик, наши внуки. А постарше Димка, твой сын.

— Почему я узнаю об этом только сейчас? Они что, недавно приехали?

Через несколько минут он спрашивал то же самое.

А её узнавал. Ещё бы не узнавал: она кормила его с ложки, застёгивала пуговицы, следила, чтобы не вышел на улицу в одних носках. Все деньги теперь были у неё, можно было купить любое платье в любом бутике. Анна проходила мимо витрин и не чувствовала ничего. Зато покупала ему дорогие деликатесы, которых раньше он себе не позволял: «Пусть порадуется». Он ходил за ней по пятам, как телёнок за коровой. Когда она шла в магазин, умолял не оставлять его надолго. Боялся, что бросит.

И однажды сказал:

— Как я люблю тебя. Ты же для меня всё. Без тебя я пропаду.

За сорок лет она ни разу не слышала от него этих слов. Анна ушла в спальню, закрыла дверь и долго плакала в подушку, чтобы он не услышал. Потом вытерла лицо, поправила волосы и вышла к нему — кормить обедом.

— А зачем мне это счастье теперь? — сказала она мне. — Он же завтра этого не вспомнит.

Потом, смутившись, достала из кармана халата сложенную бумажку:

— Я ему стихи пишу. Неумелые, конечно. Слушай.

«Все слова на свете позабыл,

Только “Аня” в памяти хранил».

Она читала, не поднимая глаз, а я не стала улыбаться.

Я обняла её и ничего не сказала. Из комнаты уже звал Геннадий: «Аня! Ты где?» — и она пошла.