Отдельная кружка

Григорий Лыков начал кашлять в июле, на сенокосе. Думал — пыль. В августе похудел так, что в ремне пришлось прокалывать шилом новую дырку. А в сентябре, на тракторе, кашлянул и сплюнул красным.

В районной больнице сделали снимок. Врачиха, молоденькая, в очках, долго смотрела то на плёнку, то на него.

— Туберкулёз у вас, Григорий Петрович. Открытая форма. Надо ехать в областной диспансер. Лечиться долго, месяцев десять. И всех домашних обследовать.

— А если не ехать?

— Тогда умрёте. И детей заразите.

Детей у Григория было трое: Тоне двенадцать, Ваське девять, Нюське шесть. И жена Вера. Тридцать восемь лет ему было, и до того дня он не болел ни разу.

Домой он ехал на попутке и думал. Десять месяцев без него — значит, без трудодней. А главное — деревня. Он помнил, как в сорок седьмом у Бурмистровых нашли чахотку. Их колодец обходили стороной, молоко у них никто не брал, детей в школе сажали за отдельную парту. Бурмистровы так и уехали, не выдержали.

С Верой, с его детьми так не будет. Это он решил ещё в кузове.

Вере сказал: бронхит. Велели спать отдельно.

И перебрался в баню.

— Ты чего, Гриш? — не поняла Вера. — Холодно ж там.

— Жарко мне в избе. Кашлять буду, детей перебужу.

Ел он теперь отдельно. Из своей миски, из своей кружки — жестяной, с отбитой эмалью на ручке. Мыл их сам, кипятком, в бане. Детей не целовал. Нюська подбегала — он отворачивался:

— Отстань, руки грязные.

Вера молчала неделю. Потом вторую. А потом пошли разговоры.

Продавщица Зойка Мухина, разведёнка, как раз в те дни два раза ему улыбнулась у прилавка. И уже к концу месяца бабы в очереди Вере в спину: «Твой-то в бане спит. А Зойка, гляди, повеселела. Ты бы присмотрелась, Вера».

Вечером Вера пришла к бане. Стала на пороге, руки под фартуком.

— Гриша. Скажи прямо. К Зойке ходишь?

Он сидел на полке и держал кашель в горле так, что глаза слезились.

— Хожу, — сказал. — Надоела ты мне, Вера.

Пусть лучше так, думал. Пусть злится, пусть не подходит. Целее будет.

Вера ушла. Не заплакала. Только дверь прикрыла тихо.

***

Ночью он проснулся оттого, что скрипнула банная дверь. На пороге стояла Нюська, в одной рубашонке, босая. В руках у неё была его кружка с молоком.

— Пап, ты молоко не допил. Я принесла. А то одному скучно пить. Давай я первая, а ты за мной, как раньше.

И поднесла кружку к губам.

Он не помнил, как выбил её из рук. Кружка покатилась по полу, молоко разлилось. Нюська заревела в голос.

— Не смей! — кричал он. — Никогда из моей не смей!

На крик прибежала Вера. Подхватила Нюську. И увидела на лавке тряпицу, которую он не успел спрятать. Всю в бурых пятнах.

Вера смотрела на тряпицу долго. Потом на него.

— Это что, Гриша?

Он сказал. Всё сказал.

Вера унесла Нюську в избу, вернулась и села на порог бани.

— Дурак ты, — сказала. — Зойка, говорит… Дурак. Когда ехать?

***

Утром Григорий побрился, надел чистую рубаху и пошёл не к трактору, а к магазину.

Там к девяти, как всегда, стояла очередь за хлебом. Бабы, Зойка за прилавком, председатель на крыльце с папиросой.

Григорий встал посреди магазина и сказал громко:

— Бабы. Слушайте все. Чахотка у меня. Не Зойка, а чахотка. Завтра еду лечиться в область. Вера детей в район свезёт, на снимок. А кто моих пальцем тронет или от колодца погонит — я вернусь. Я ведь вернусь.

Стало так тихо, что было слышно, как о стекло бьётся муха. Зойка покраснела до слёз. Председатель бросил папиросу, вошёл.

— Езжай, Гриша, — сказал он. — Трудодни Вере писать буду как трактористу. Не сомневайся.

Первой к Вере подошла Зойка.

— Вер, — сказала она. — Хлеб тебе без очереди. Сколько надо.

Уехал Григорий в октябре. Вернулся в августе, с бумагой, что здоров, и с щеками, которых не было лет десять. Всех троих детей проверили — чистые.

Кружку ту, жестяную, с отбитой эмалью, Вера не выбросила. Стоит на полке за иконой. Нюська, когда выросла, спросила, зачем её держать. Вера сказала: «Чтоб помнить, какой у тебя отец дурак». И улыбнулась.