Двенадцать шагов до колодца

Весной шестьдесят четвёртого Виктор Лапшин повёз жену в Одессу, в глазную клинику Филатова. Ехали четверо суток с пересадками. Клава сидела у окна вагона и говорила ему, что видит. Он знал, что она не видит ничего.

А узнал он об этом всего три недели назад.

***

Клава начала слепнуть два года назад. Сначала стала хуже видеть по вечерам. Потом всё время, как сквозь мутное стекло. Потом осталось только светло и темно.

Она никому не сказала. Ни мужу, ни дочке, ни врачу.

Боялась. В шестьдесят втором у соседки, Лукерьи, тоже глаза ослабли — и муж ушёл к другой, сказал: на что мне слепая баба. Клава видела, как Лукерья потом жила.

И Клава стала учить свой дом наизусть.

От печи до стола — четыре шага. От стола до двери — шесть. От крыльца до колодца — двенадцать. Она считала шаги, когда носила воду. Ставила всё на одно место, на одно и то же, до сантиметра. Нащупывала ведро. По звуку знала, когда вода закипела в чугунке. По запаху — когда хлеб готов. Корову доила по памяти.

А ещё она стала злой. Так Виктору казалось. Не смотрела на него. Если он двигал табуретку — кричала. Если он ставил кружку не туда — кричала. Перестала ходить в клуб на кино. Перестала шить.

— Клав, ты чего? — спрашивал он.

— Ничего. Устала.

Виктор думал: разлюбила. Думал: другого нашла. Деревня тоже думала. Ему шептали: ты, Вить, присмотрись, баба-то твоя сохнет по кому-то.

***

В феврале шестьдесят четвёртого их дочка Таня, десяти лет, переставила вечером ведро с водой — от двери к печке. Хотела помыть пол утром.

Утром Клава пошла, как всегда, четыре шага, шесть шагов. Нога наткнулась на ведро. Клава упала, ударилась головой об угол печи.

Виктор прибежал из сарая. Клава сидела на полу, в луже, по виску текла кровь, и она шарила руками по полу. Искала что-то. Потом он понял — искала, куда упало.

Он поднёс к её лицу руку. Помахал. Клава не моргнула.

— Клава, — сказал он тихо. — Ты меня видишь?

Она молчала долго. Потом закрыла лицо руками и сказала:

— Два года не вижу, Витя.

***

Он сидел рядом с ней на мокром полу и не мог говорить. Потом спросил:

— Почему не сказала?

— Боялась, что уйдёшь. Как Лукерьин.

Виктор встал. Прошёл по избе. Подошёл к окну. Стоял долго, спиной. Потом вернулся.

— Дура ты, Клава.

И пошёл в правление. В тот же день. Сорок лет ему было, и он в жизни ничего не просил. А тут выпросил у председателя справку, у фельдшера направление, а в районе, у зубного врача, который был женат на сестре кого-то из одесской клиники, — письмо с рекомендацией. Продал мотоцикл. Занял у брата.

***

В Одессе Клаву оперировали два раза. В мае. Потом в июле. Виктор жил при клинике всё лето, ночевал на скамейке в больничном саду, мыл полы в коридорах, чтобы пускали к ней.

Повязку сняли в августе.

Клава открыла глаза. Долго моргала. Потом увидела его — первый раз за два года — и сказала:

— Витя. Ты поседел.

Он поседел. Всё правда.

Домой вернулись в сентябре. Клава видела не как раньше, в очках, толстых, как донышки бутылок. Но видела.

Таня у калитки кинулась к ней. Клава взяла её лицо в ладони и разглядывала долго, как будто первый раз.

А от крыльца до колодца она с тех пор шагов не считала.